сердце и оно колотится. Я замерла, и он не двигался. Тогда я подалась ещё, и ещё, сама. Палец не двигался, а я насаживалась на него, медленно, по чуть-чуть, и громко пыхтела в подушку.
Потом пальцев стало два. Потом он их вынул, и я почувствовала головку, большую, твёрдую, скользкую от аптечного геля.
— Зайчик, медленно, — попросила я. — Пожалуйста, медленно...
— Медленно, — сказал он. — Руку дай.
Он взял мою руку, освободил из-под своей и сунул мне под живот, между ног, туда, где у меня всё горело. Я поняла и стала тереть себя сама, клитор, быстро, а он стал входить. Медленно, как я просила. Растягивало так, что казалось, сейчас порвусь, и не рвалось, и я тёрла себя мокрыми насквозь пальцами и не заметила, как он вошёл весь.
Он лёг на меня и остался так, с членом в моей жопе, не двигаясь, дал привыкнуть. Я лежала, полная им там, где у меня никогда никого не было, где даже Миша не был, тёрла себя и дышала ртом, часто и коротко.
— Давай, — сказала я. — Давай. Еби.
Он стал двигаться, член ходил в жопе сначала неглубоко, потом глубже. Потом его отпустило, как тогда, в июле, когда я первый раз сказала ему матом, и он стал ебать меня в жопу сильно, во всю длину, а я выла в подушку и тёрла себя. Мне было так стыдно, что хотелось умереть, и так хорошо, что хотелось, чтоб он никогда не останавливался.
— Еби меня в жопу, — говорила я. — Сильнее. Еби свою...
Какое там слово, я не знала и не договорила.
Я кончила раньше него и долго, с пальцами на клиторе, и всё никак не могла перестать. Меня трясло так, что он навалился сверху, чтоб я его не сбросила, и застонал громко, как от боли, и кончил в меня. В жопу. Я чувствовала, как он там дёргается и как внутри становится горячо и мокро.
Потом мы лежали. Он на спине, раскинувшись на весь диван, я на животе, головой у него на руке. У меня там всё горело и ныло, тяжело и сладко, и я боялась пошевелиться, потому что чувствовала, что из меня течёт.
— Ты чего сегодня такой? — спросила я.
Он довольно хмыкнул и потянулся. Гордый, как с медалью.
— Мне умный человек сказал. Тебя жалеть не надо.
У меня внутри стало тихо.
— Какой человек?
— Да попутчик. В октябре в поезде ехали. Кирюха, из Саранска. Мужик такой, знаешь... молчун. Всю ночь слушал. Я ему всё рассказал, ну, про тебя, без имени. Он нормальный, мы переписываемся теперь. Он мне и говорит: не жалей её, не спрашивай. Сзади, говорит, в шею, где волосы.
Я лежала и не дышала.
— Прикинь, — сказал Денис, — у него тёща пирожки лепит, как ты. Один в один, косичкой. Мордовские, говорит, у них в Саранске все так. Я ему твои дал попробовать, он говорит — одинаковые.
Мама у меня живёт в Саранске. Пирожки косичкой я лепить научилась у неё, и хвостик вбок тоже её, чтоб не путать с яйцом.
«Опять Кириллом был? И откуда?»
Он всегда так: в поезде, в такси, в очереди в поликлинике он Кирилл. Я смеялась: «Миш, ну что ты как шпион». А он: «Пусть не лезут».
— А какой он? — спросила я, и голос у меня был такой нормальный, что я сама удивилась. — С виду.
— Высокий. Бритый. В дверях сутулится, как будто притолоку боится. А чё?
— Ничего. Интересно. Ты ж ему всё про меня рассказал, а я про него ничего не знаю.
Соседнее место