Я лежала на животе, с горящей попой, с его спермой внутри, и думала: он знает. Миша знает. С октября, с той ночи в поезде. Вернулся из Москвы, включил лампу, а потом жил как обычно: ел мой суп, говорил «знаю» и писал Денису. Учил его, как меня. Как меня, чтоб я...
Мне надо было, наверное, испугаться. Или разозлиться, или заплакать. А мне стало так жарко, что я перевернулась на спину, хоть сзади и жгло, и закинула руки за голову, как тогда при лампе.
Он меня отдал. Не выгнал, не ударил, не ушёл, а отдал Денису и показал, как меня брать. Свою. Как в магазине, когда продавец не умеет, а Миша подходит и говорит: «Дайте я». Он так всегда. Банку открыть, кран, полку — «дай я». И сегодня он сказал «дай я», только руками у него работал Денис.
— Даш, — сказал Денис. Он лежал сбоку и смотрел на меня, голую, с руками за головой. — А можно я тебя сфоткаю? Такую. Ну, без лица. Для себя. Никому, честно.
Раньше я бы ответила «ты с ума сошёл». Раньше — это сегодня утром. А тут я подумала: Денис ему всё несёт. Пирожки мои отдал попробовать, про меня всю ночь в поезде рассказывал, и про сегодняшнее напишет, я его знаю. А если чуть-чуть разрешить, то и покажет.
— Сфоткай.
Он даже сел.
— Серьёзно?
— Только как я скажу.
Я встала на диване на четвереньки, к стене, и опустила голову на руки. Волосы у меня рассыпались, пока он меня таскал, и я собрала их в пучок и перевязала лентой. Лента синяя, атласная, со свадьбы: ею были перевязаны машины, и остался моток, я им пять лет волосы и перевязываю. Всегда бантиком, на бегу. А тут завязала прямым узлом, Мишиным. Он так на рыбалке вяжет и пять лет мне показывал, что бантик — бабий узел и развяжется, а я смеялась. Я проверила рукой, что узел получился.
Сзади у меня текло. Я чувствовала, как его сперма выходит из меня и медленно ползёт вниз, к губам, по внутренней стороне бедра, уже холодная.
— Так. Снимай.
Снимал он долго. Я слышала, как щёлкает телефон и как он дышит. Мне было стыдно, я лежала головой на руках, не поворачивалась и представляла не Дениса с телефоном, а Мишу: как он откроет это ночью, под одеялом, рядом со мной.
— Даш, ты это... — Голос у Дениса сел. — Ты охуенная.
— Знаю.
И сама прыснула, потому что это было Мишино слово.
Потом я оделась. Юбку разгладила руками как могла, колготки вывернула обратно. И пока застёгивала кофту, сказала так, в сторону:
— Покажешь кому-нибудь — убью.
— Да ты чё, Даш. Никому.
— Ну разве Кирюхе своему. Ему можно. Он же всё равно уже всё знает.
Денис гоготнул. Подумал, что я шучу.
Про борщ я вспомнила, только когда вышла. Банка стояла под дверью холодная, а полотенце было наше, синее, с якорями, Миша его на рыбалку возит. Я забрала банку, не знаю зачем, и пошла через рынок с банкой борща в руках. Между ног у меня всё время было мокро и холодно, сзади ныло на каждом шаге, я шла медленно, как старушка, и думала, что все на меня смотрят и все знают.
Дома я легла на кровать ничком и пролежала так до пяти. Потом пошла в ванную, набрала горячей, почти кипятка, и легла, и лежала, и не пела. Я всегда пою в ванной, а тут не могла. Смотрела в потолок, на пятно от соседей сверху, и ждала.
Соседнее место