По вечерам она рассказывала про клинику, я говорил «знаю». Всё было как всегда, и всё было не так. Каждое утро она завязывала ленту прямым узлом. Пять лет был бантик, а теперь узел, мой, и она стояла с ним у зеркала на минуту дольше. Я проверял каждое утро, когда она наклонялась над плитой. Наверное, и это ничего не значило.
Седьмого декабря Денис позвонил. Не написал, а позвонил, голосом. Я был на складе, среди стеллажей с подшипниками, и вышел на мороз.
— Кирюх, здорово! Слышь, ты ж у нас бываешь? По работе-то?
— Бываю, — сказал я. Я там жил.
— Я четырнадцатого приезжаю. Последний раз в этом году. Короче... — Я слышал, как он сопит в трубку, большой, смущённый. — Приезжай семнадцатого. Вечером.
— Зачем?
— Посидим. Пиво. — Он опять засопел. — Я тебе её покажу.
Мимо проехал погрузчик, водитель махнул мне рукой. Я махнул в ответ.
— Ты чё, серьёзно?
— Серьёзно.
— Выпил?
— Не, трезвый. С утра. — Он хмыкнул. — Ну ты пойми, Кирюх. Я ж тебе всё рассказываю, а ты её не видел. Только жопу на фотке. Ну, я похвастаться хочу, как мужик мужику. Посидим, посмотришь, какая она живая.
— Она ж твоя. Как я буду сидеть смотреть на чужую бабу?
— Не моя. Замужняя. Ничья она. — Он сам скривился, я услышал. — Ну, ты понял.
— А она? Ты её спросил? Ей-то зачем, чтоб ею перед чужим мужиком хвалились?
Я был уверен, что не спросил. Денис сначала делает, а потом думает, и это была последняя отговорка.
— А она сама сказала! — оживился Денис. — Я ей говорю: помнишь, рассказывал, Кирюха, попутчик, который советует? Ну и сознался, что фотку тебе скинул. Совесть заела, Кирюх, она ж в шутку сказала, а я взял и скинул. Думал, убьёт. А она засмеялась: я ж сама разрешила. И говорит: ну так позови его. Хочу, говорит, посмотреть на человека, который про меня всё знает. Прям так и сказала. Я ей: ты чё, Даш. А она: а чего, он и так всё видел, на фотке, пусть вживую посмотрит.
Восемь лет она раздевалась в темноте и сразу ныряла под одеяло.
— Как вживую? — спросил я.
— Ну так. — Денис замолчал, и я слышал, как у него на том конце бубнит телевизор. — Как на фотке. Говорит: ты ж хвастался, вот и хвастайся. Я, Кирюх, честно, не по этим делам. Я б за свою, если б кто такое, морду набил. — Он запнулся. — За свою. А она мне кто? Не жена, не своя. А я за неё, Кирюх... я б за неё и тебе набил, если б ты сам полез. А сам зову. Вот и пойми. А она смеётся. Ты, говорит, пиво купи, а остальное я сама.
Погрузчик заехал в ворота и встал, водитель вылез и отошёл покурить к забору.
— А если она меня увидит и передумает? — спросил я. — Одно дело на словах. А тут чужой мужик в дверях.
— Хрен её знает, — сказал Денис. — Может, и передумает.
— Если передумает, я встаю и ухожу. Сразу. Слова не скажу.
— Да понял я. Строгий ты, Кирюх. Ну так чё, придёшь?
— Подумаю.
— Подумай. — Он помолчал. — Слушай... Я её не понимаю, Кирюх. То «ты меня как вазу», то голая на фотке, а теперь сама зовёт смотреть. Ты женатый, ты скажи, чё ей надо?
На это я не ответил. Сказал, что подумаю, и нажал отбой.
Думал я два дня. На складе, в маршрутке, ночью, когда она спала уже снова на
Соседнее место