Даша спала рядом на животе, раскинув руки, лицом ко мне. Она никогда не спала на животе. Восемь лет на боку, свернувшись, коленями в мою сторону. Я отвернул телефон к стене и открыл.
Фотография открылась сразу, вся, и сначала я смотрел не туда. На стену, на обои в мелкий коричневый ромб. Потом на её затылок, светлый растрёпанный пучок с выбившимися прядями. Плечи, спина, лопатки, острые, когда она стоит на руках. Потом всё остальное.
Она стояла на четвереньках на синем пледе, уронив голову на руки. Спина прогнута. Попа поднята к камере, круглая, белая, с красными пятнами от его пальцев на обеих половинах. Ноги чуть расставлены. Между ягодиц, там, где мне всегда было «потом», было красное, растянутое, ещё не закрывшееся, и оттуда вниз, к губам, ползла белая полоска его спермы. На внутренней стороне бедра блестело, где уже стекло.
Я смотрел и не мог понять, что чувствую. Потом понял, что не дышу, и задышал.
Пучок у неё был перевязан лентой, синей, нашей, со свадебных машин: моток лежит у неё в ящике пять лет, а заколки покупать она запрещает, «деньги на ветер». Я увеличил. Лента была завязана не бантиком. Прямым узлом, двумя петлями одна в другую, ровно, концы врозь, как я вяжу поводок на рыбалке. Пять лет я ей его показывал, а она отмахивалась: «Миш, это волосы, а не лодка». Пять лет бантик, кое-как. А тут мой узел, нарочно, если смотреть так.
Можно было смотреть и иначе: узел нехитрый, пять лет у неё перед глазами, бантик развязался, пока Денис её таскал, и она завязала, как руки вспомнили. Как попало, так и завязала.
— Ну как? — написал Денис. — Ну скажи же?
— Хорошая.
— ХОРОШАЯ! — Он прислал три восклицательных знака. — Кирюх ты меня убиваешь. Это лучшая баба в моей жизни. Я тебе как другу. Я её полчаса снимал она стоит и молчит. Слушай а прикинь чё сказала. Я говорю никому не покажу. А она Кирюхе своему покажи ему можно он всё равно всё знает. Шутит. Я ей сказал что это ты научил. Она про тебя всё спрашивала. Какой ты. Я говорю высокий бритый сутулый и тёща у тебя из Саранска пирожки косичкой. Ревнует прикинь.
Я положил телефон экраном вниз.
«Он всё равно всё знает». Может быть, она шутила: попутчик ведь правда знает всё. Но Денис выложил ей и рост, и бритьё, и тёщу из Саранска с пирожками косичкой. Её мама в Саранске. Пирожки косичкой лепит она. И зовут попутчика тем именем, которым я восемь лет называюсь в поездах, а она восемь лет над этим смеётся. Она это всё услышала, а потом завязала мой узел и сказала «Кирюхе покажи». Для шутки сходилось слишком много. Я перебирал оба прочтения, и одно перевешивало. Этому я и не верил: слишком оно было тем, чего мне хотелось.
Даша вздохнула во сне и подтянула руку под щёку. Лента лежала на тумбочке с её стороны, синяя, так и не развязанная: она стянула её с пучка узлом. Утром я мог спросить, с каких пор она вяжет прямым. Не спросил.
Денис уехал под выходные. С дороги прислал фотографию вагона и написал: «Обратно. Без пирожков. Грусть». Я ответил смайликом. Даша в выходной испекла пирожки, с капустой, косичкой, половину отнесла тёте Вале, половину оставила мне. Я съел три.
Две недели было тихо. Денис сидел у себя в Электростали до следующей командировки и писал редко: то фото сугроба у подъезда, то «как сам». Даша ходила на смены, я на работу.
Соседнее место