Синди лежала в высокой траве, ещё ощущая внутри затухающую пульсацию от посещения недавнего жеребца — его семя, остывая, тяжело перекатывалось в глубине её живота, а мышцы влагалища и ануса всё ещё слабо, судорожно сокращались, будто всё ещё доили уже ушедший ствол. Солнце пекло плечи, тело было липким от лошадиной слюны, конской спермы и собственного пота, и каждый мускул ныл от только что пережитого оргазма. Она лежала еще долго, глядя в высокое небо и чувствуя, как по внутренней стороне бедра медленно стекает сочившаяся из неё сперма. Где-то рядом фыркнул жеребец, и она лениво улыбнулась, припоминая, как он сношал её.
Наконец она заставила себя подняться. Ноги дрожали, колени были в ссадинах от травы, а промежность горела, но приятной нежной болью. Она побрела обратно к дому, не торопясь, позволяя солнцу высушивать на коже блестящие разводы. Внутри дома было прохладно и тихо. Она прошла на кухню, налила себе воды из кувшина, и только тут заметила на столе свой мобильник — она оставила его здесь утром, когда ушла на пастбище. Взяла его, покрутила в пальцах и, повинуясь внезапному порыву, набрала номер Оскара.
Он ответил после третьего гудка. В голосе его была та самая деревянная скованность, которая накопилась за недели разлуки и неопределённости — попытка звучать спокойно, хотя дыхание выдавало волнение.
— Приезжай, — сказала она, растягивая слова, будто смакуя каждый звук. — Здесь ты узнаешь, каким должен быть мужчина.
— Что значит — узнаю? — переспросил он. — Ты пропала на месяц, не звонишь, а теперь…
— Я встречу тебя в аэропорту, — перебила она. — Не бери с собой нижнего белья. Оно тебе не понадобится.
Он замолчал, и в этом молчании она услышала, как ломается его сопротивление. Она ясно представила, как у него между ног набухает член — от заманчивого предложения . Нет, он не станет спорить; он слишком хочет её, слишком изголодался по ней, по её телу, по её запаху — тому самому запаху, который так сильно поменялся. Если бы он знал, чем сейчас пахнет её разгорячённое тело: мускус лошади, соль пота, сладковатая кислинка женских соков и густой, животный дух конской спермы, смешавшийся с её собственной смазкой на бёдрах и животе, — он бы очумел от того, как она изменилась. Он ведь помнит её ханжой, а теперь… Но она не дала ему времени на размышления; она просто знала: он купит билет. Так и вышло — он позвонил через час и сказал, что вылетает утром.
Оскар вышел из терминала в Форте-Лодердейл, щурясь от яркого света, и не сразу узнал её. Она стояла на тёплом асфальте в открытых босоножках, ее верх скрывался лишь под крохотным бикини, а под короткой юбкой угадывалась нагота, хотя он этого не успел заметить. Загорелая до черноты, с распущенными волосами, падающими на скулы она напоминала лесную фею. Её тело изменилось: кожа стала медовой, плотной, блестела от масла, которым она натёрлась утром, а набухшие соски проступали сквозь тонкую ткань топа. Она улыбалась — сытой, ленивой улыбкой, которой он у неё никогда не видел; губы припухли и лоснились — словно она только что закончила долгий, глубокий минет, после которого рот уже не складывается в прежнюю милую улыбку.
Он открыл рот, чтобы поздороваться, но она уже прижалась к нему, закинула руки на шею и поцеловала — сразу, глубоко, просунув язык так далеко, как только может позволить девушка, привыкшая заглатывать мужские члены внутрь глотки и облизывать при этом яйца. Вкус её рта — солёный, терпкий, с металлическим оттенком свежей спермы, чуть горьковатый
Дочь обожает лошадей (Главы 1 - 13)