к стойке регистрации, а Саша с Таней остались ждать у входа, слегка прижавшись друг к другу от стеснения. Таня нервно одёргивала свою мини-юбку, чувствуя, как кружевная резинка чёрных чулок приятно впивается в нежную кожу бёдер. Каждый раз, когда она двигалась, тонкая ткань чулок нежно тёрлась о внутреннюю сторону бёдер.
Через минуту учительница вернулась. На её лице было чуть озадаченное, но решительное выражение, губы плотно сжаты в привычной строгой линии.
— Есть небольшая проблема, — сказала она тихо, чтобы не слышали другие посетительницы, проходящие мимо. — Мужское отделение полностью на ремонте. Трубы, плитка... до завтра не откроют. А женское работает.
Саша почувствовал, как щёки мгновенно вспыхнули жаром, будто их обдали кипятком. Он инстинктивно сделал шаг назад, крепче прижимая рюкзак к груди, словно это могло его спрятать от всего мира. Сердце заколотилось часто и тяжело, в ушах зашумело.
— Я... я подожду на улице, — пробормотал он еле слышно, почти шёпотом. Голос непроизвольно дрогнул, стал совсем тонким. — Или потом как-нибудь...
Татьяна Викторовна мягко, но уверенно взяла его за руку. Её ладонь была тёплой, сухой и неожиданно сильной — ладонь женщины, привыкшей командовать и заботиться одновременно.
— Саша, милый, не надо, — произнесла она спокойно, но с такой тёплой, почти ласковой строгостью, что у него перехватило дыхание. — Мы пришли все вместе, и я не хочу, чтобы ты сидел один на улице, как потерянный. Ты же знаешь... у тебя такая нежная, удивительно женственная фигура. Длинные волосы, тонкая талия, а попка... — она чуть понизила голос, и в нём мелькнула лёгкая, игривая, почти ласковая нотка, — такая круглая и упругая, что эти брюки на тебе сидят просто преступно красиво. Ты всегда выглядишь... по-особенному. Мы просто немного поможем тебе стать одной из нас. Никто и не заметит. А мы будем рядом. Я и Таня. Обещаем. Никто тебя не обидит, я лично прослежу.
Таня подошла ещё ближе и осторожно взяла его за другую руку. Её маленькая ладошка была горячей и чуть влажной от волнения. Глаза девочки светились тихой, трепетной нежностью, щёки пылали ярким румянцем.
— Саша... пожалуйста, — прошептала она, краснея ещё сильнее и слегка кусая нижнюю губу. Голос был мягким, почти умоляющим. — Ты будешь самой красивой, самой милой девочкой там... Я правда так думаю. Я помогу тебе переодеться, всё сделаю очень аккуратно и нежно, каждую деталь поправлю. Мы же... почти как подруги, правда? Мне так хочется, чтобы ты был с нами. Рядом с тобой я чувствую себя... спокойнее и... теплее. И честно... мне будет очень приятно видеть тебя такой мягкой, такой красивой и... естественной. Ты не представляешь, насколько тебе это идёт.
Саша стоял между ними, чувствуя, как внутри всё сжимается от сильного, обжигающего стыда и глубокой неловкости. Щёки горели огнём, руки слегка дрожали в их ладонях, а сердце колотилось так громко, что казалось — его слышно даже сквозь гул бассейна. Ему было невыносимо страшно и одновременно до слез неловко от того, что они говорят такое прямо здесь, у самого входа в женскую раздевалку, где мимо то и дело проходили другие девушки. Он чувствовал себя невероятно уязвимым в своей школьной форме — белая рубашка плотно обтягивала узкие плечи, а тёмные брюки подчёркивали каждую округлость его широкой попки, делая его ещё более «по-особенному» заметным.
Татьяна Викторовна ласково провела пальцами по его длинным шатеным волосам, убирая шелковистую прядь с лица. Жест был одновременно строгим и невероятно нежным — как у старшей сестры, которая точно знает, что делает.
растил дочь, а выросла...