пылали невыносимым, обжигающим жаром, словно их обдали кипятком, а в ушах стоял глухой, тяжёлый гул. Руки мелко, непроизвольно дрожали, пальцы почти не слушались, а внизу живота разливалась тяжёлая, сладкая, пульсирующая волна — густая смесь жгучего стыда и острого, влажного возбуждения. Он знал, что сейчас его будут медленно раздевать, рассматривать, касаться... превращать в «Сашеньку», в их нежную, послушную девочку. От этой мысли ноги становились совсем ватными, колени подгибались, а дыхание сделалось частым, прерывистым и поверхностным, будто он только что пробежал километр.
Дрожащими пальцами он начал расстёгивать первую пуговицу на белой школьной рубашке. Ткань была чуть влажной от волнения, пуговица выскользнула из петли с тихим, почти неприличным звуком. Вторая... третья... Каждая следующая давалась всё тяжелее. Рубашка медленно распахивалась, открывая гладкую, безволосую кожу груди, тонкие ключицы, плоский живот. Прохладный воздух комнаты коснулся обнажённого тела, и по коже мгновенно побежали крупные мурашки. Соски мгновенно затвердели — маленькие, розовые, чувствительные точки, которые теперь непроизвольно торчали, выдавая всё его внутреннее напряжение.
Таня и Татьяна Викторовна стояли совсем близко — так близко, что Саша чувствовал тепло их тел и лёгкое, сладковатое дыхание. Они не отводили от него голодных, но невероятно нежных взглядов. В их глазах не было ни капли насмешки — только тёплое, почти благоговейное восхищение, материнская забота и откровенное, тягучее желание. Таня слегка прикусила нижнюю губу, а Татьяна Викторовна дышала чуть глубже, грудь под блузкой заметно поднималась и опускалась.
Когда последняя пуговица наконец поддалась, Саша неловко стянул рубашку с плеч. Ткань мягко соскользнула по рукам и упала на пол. Следом, краснея ещё сильнее, он расстегнул ремень и молнию на тёмных брюках. Брюки тяжело сползли вниз по бёдрам, обтягивая на мгновение его круглую, упругую попку, прежде чем окончательно свалиться к щиколоткам. Саша шагнул из них, оставшись только в тонких белых трусах.
Саша стоял посреди маленькой комнаты, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, готовое вот-вот вырваться из груди. Щёки пылали невыносимым, обжигающим жаром, словно их обдали кипятком, а в ушах стоял глухой, тяжёлый гул. Руки мелко, непроизвольно дрожали, пальцы почти не слушались, а внизу живота разливалась тяжёлая, сладкая, пульсирующая волна — густая, вязкая смесь жгучего стыда и острого, влажного возбуждения, от которой ноги становились ватными, а дыхание — частым, прерывистым и поверхностным. Он знал, что сейчас его будут медленно, не торопясь раздевать, рассматривать, касаться... превращать в «Сашеньку», в их нежную, послушную, полностью открытую девочку. От этой мысли внутри всё сжималось сладко и болезненно, а член в трусах уже пульсировал, требуя внимания.
Его тело непроизвольно выдавало всё волнение: гладкая, безволосая кожа теперь была покрыта крупными, дрожащими мурашками, которые разбегались от шеи до самых бёдер. Живот слегка подрагивал при каждом вдохе, мышцы напрягались и расслаблялись, а в тонких белых трусах отчётливо, безжалостно топорщился маленький, но уже полностью твёрдый бугорок. Головка члена прижималась к влажной от предэякулята ткани, оставляя едва заметное, прозрачное влажное пятнышко, которое медленно расплывалось. Саша инстинктивно хотел прикрыться руками, спрятать эту позорную, предательскую выпуклость, но не посмел — только сжал кулаки по швам так сильно, что костяшки побелели, и тяжело, прерывисто дышал, опустив глаза в пол.
Татьяна Викторовна сделала шаг ближе, её тёплые, мягкие ладони нежно, но уверенно легли на его обнажённую тонкую талию. Большие пальцы медленно, почти лаская, погладили горячую кожу прямо над резинкой трусов, описывая маленькие круги, которые постепенно спускались ниже. От этого прикосновения по позвоночнику Саши пробежала сладкая, электрическая дрожь, такая сильная, что член в трусах резко дёрнулся ещё сильнее, толкнувшись в ткань и оставив новое влажное пятнышко. Учительница почувствовала
Последние Крымские гастроли