она что же, думает, это всё для меня одной? Она пробила чек, я дала двадцатку, она вернула сдачу и стакан для напитка.
— Спасибо, заказ сейчас будет готов. Ваш номер — двадцать семь. И кстати, вы очень смелая — бегать в таком. Я бы постеснялась даже дома в подобном ходить, не то что на улице.
«Это лучше, чем ничего», — подумала я. Хотя сказать, что мне не стыдно, было бы неправдой. Отходя от кассы налить себе газировки, я оказалась на виду у тех, кто сидел за мной. Я заметила, как кое-кто из старичков ухмыльнулся, глядя на меня, а одна из пожилых дам осуждающе покачала головой. Наполнив стакан, я осторожно прошла к пустому столику и села ждать заказ — идти приходилось аккуратно, каблуки подкашивались, и я боялась расплескать напиток. Я посмотрела в окно: Эмили разговаривала по мобильному. Она заметила мой взгляд и коротко помахала. Лучше бы она сама сюда зашла, а не я, — эти старики меня нервируют.
— Номер двадцать пять, пожалуйста, — объявила кассирша.
Слава Богу, я всего на два номера позади — чем быстрее, тем лучше. В этот момент пожилая пара за соседним столиком повернулась ко мне.
— Простите, — приглушённым голосом произнесла женщина. — Вы сказали, что бегаете?
— Возможно, — ответила я ещё тише.
— Если вы бегаете, то почему в таких высоких каблуках?
Я подняла на них взгляд: оба смотрели на меня обвинительно, будто я им солгала. Точно такой взгляд бывал у моей бабушки, когда мы с братом в детстве таскали печенье из кухни. И как тогда, перед бабушкой, меня захлестнуло чувство вины.
— Я вообще-то занимаюсь спортивной ходьбой, — принялась врать я. — Эти туфли укрепляют икроножные мышцы.
— Я бы с удовольствием посмотрел, — вмешался старик, сидевший позади меня. — От такой ходьбы ваш юный задок, наверное, знатно вихляет.
— Эрл, ты грязный старикашка, — отчитала его женщина.
— Если вы занимались спортивной ходьбой, — снова заговорил её спутник, — то почему тогда вылезли из той машины?
Господи Иисусе, меня что, под суд отдали? Ну и врать же я не умею.
— Я уже закончила, — первое, что пришло в голову. — Она меня подобрала и привезла сюда.
— А вы не боитесь простудиться? — резко спросила женщина. — Или что вас в таком виде увидят дети?
— Номер двадцать шесть, пожалуйста.
Господи, ну пусть поскорее позовут двадцать седьмой, я больше не выдержу.
— Как будто дети по телевизору такого не видят, — вставил мужчина позади меня. — Я каждый день вижу по Шпрингеру девчонок почти голыми. Она не хуже их.
— Если бы я когда-нибудь увидела свою внучку в таком виде на улице — я бы её под замок посадила, — гневно заявила дама. — И с вами, юная леди, следовало бы поступить так же. На вас даже лифчика нет, позор какой.
— Это спортивный лифчик, мэм, — слабо возразила я. Её выпад сделал меня ещё более неуверенной.
— Мне всё равно, как он называется, — вам должно быть стыдно выходить в таком на улицу. В моё время так одевались только развратницы.
— Номер двадцать семь!
О, благодарю тебя, Господи. С облегчением я встала и осторожно подошла к кассе. Девушка, принимавшая заказ, увидела мои шпильки и странно на меня посмотрела.
— Спасибо, хорошего дня, — сказала она, и я взяла два пакета с едой.
Я осторожно вернулась за стаканом, стараясь не смотреть на злую пару, но женщина не удержалась и нанесла последний удар:
— Боже мой, у неё же всё... это... видно! — выпалила она, и все головы
та, о которой я мечтаю..