кухню, он застал мать уже полностью собранной — и от вчерашней заплаканной женщины не осталось и следа. Инна Александровна стояла у зеркала в прихожей, заканчивая последние штрихи, и выглядела она так, будто сошла с обложки делового журнала, а не из тесной двушки, где тонкие стены хранили эхо ночных слёз. Сегодня на ней был строгий, но невероятно женственный брючный костюм глубокого изумрудного цвета, который удивительным образом одновременно и скрывал, и подчёркивал каждый изгиб её фигуры. Пиджак с деликатной вытачкой на талии сидел идеально, обрисовывая крутой подъём груди, а под ним была надета белая блузка из струящегося шёлка, верхняя пуговица которой была расстёгнута ровно настолько, чтобы открыть ключицы и тонкую золотую цепочку с маленьким кулоном, но не более. Брюки, прямые, со стрелками, мягко облегали бёдра и ниспадали вниз, скрывая туфли-лодочки на шпильке. Волосы она сегодня не стала собирать в пучок — тяжёлые тёмные волны свободно спадали на плечи, обрамляя лицо. Макияж был безупречен, но сдержан: тушь, капля румян, благородная ягодная помада на губах. От неё пахло теми самыми духами с нотами жасмина и сандала — единственная дорогая вещь, которую она позволяла себе даже в самые трудные времена.
— Ничего себе, — не удержался Игорь.
— Ты сегодня как на приём к президенту собралась. Инна чуть усмехнулась, поправляя сумку на плече.
— На приём к директору, — поправила она. — Что, в сущности, иногда требует той же подготовки. Ты готов? Идём, опаздывать нельзя. Они вышли из подъезда в серое утро. Осенний ветер подхватил полы её пиджака, бросил прядь волос на лицо, и Инна, убирая её за ухо, вдруг показалась Игорю не просто матерью, а отдельной, сложной женщиной, жизнь которой была полна невидимых ему драм. Некоторое время они шли молча, но напряжение, повисшее в воздухе после вчерашнего, требовало выхода.
— Мам, — начал Игорь осторожно, подстраиваясь под её шаг, — что вчера директор сказал? Я же слышал, как вы с папой говорили. Тебя правда могут уволить? Инна несколько секунд молчала, глядя прямо перед собой. Затем вздохнула — не раздражённо, а устало, словно этот вздох копился в ней неделями.
— Правда, — сказала она, не поворачивая головы.
— Ты уже взрослый, Игорь, так что я скажу как есть. Меня хотят уволить за то, что я отказалась целовать в одно место местного принца. Игорь споткнулся на ровном месте. — В каком смысле — в одно место? — В прямом,
— Инна усмехнулась, но в усмешке этой не было веселья.
— У нас в лицее заведены свои порядки. Сын главного спонсора получает хорошие оценки просто потому, что он сын главного спонсора. Все это знают, все это принимают. А тут прихожу я — приезжая училка, которая смеет ставить ему двойки и отказывается играть по правилам. Директор мне прямым текстом сказал: либо я становлюсь удобной и покладистой, либо ищу новую работу. А удобной — это значит ставить ему те оценки, которые он хочет, смотреть сквозь пальцы на его поведение и вообще... лизать, куда скажут. Вот такие дела. Она замолчала, а Игорь переваривал услышанное. Внутри закипала злость — не на мать, не на отца, а на этот чужой город, где всё решают деньги и связи. — И что ты будешь делать? — спросил он наконец.
— Пока не знаю, — честно ответила Инна. — Но знаю точно: прогибаться я не стану. Если меня уволят — что ж, будем думать дальше. В конце концов, математика нужна везде. Может, репетитором пойду. Или онлайн-курсы запущу. Не пропадём. Она говорила это, а Игорь
Чужая бабушка.