приёмной директора попыталась что-то пискнуть насчёт занятости Семёна Аркадьевича, но Паша прошёл мимо неё, как нож сквозь масло, и распахнул тяжёлую дверь без стука. Семён Аркадьевич сидел за дубовым столом и, увидев посетителя, расплылся в привычной заискивающей улыбке.
— Павел Евгеньевич! Какая честь! Чай, кофе? Что-то срочное?
— Срочное, — отрезал Паша, остановившись прямо перед столом и уперевшись в него ладонями.
— Это вы вчера вызывали Инну Александровну и угрожали ей увольнением? Улыбка на лице директора поблекла.
— Павел Евгеньевич, я... позвольте объяснить...
— Нет, это вы мне позвольте, — перебил Паша, и в его голосе зазвенела та самая сталь, которую он унаследовал от отца.
— Вы сейчас что творите, Семён Аркадьевич? Эта женщина — лучший математик в школе. Она единственная, кто честно учит, а не рисует оценки за красивые глаза. Вы понимаете, что если вы её уволите, вы угробите всю математику в выпускном классе? И ради чего? Ради того, чтобы выслужиться перед моим отцом, который вообще не просил вас этого делать? Директор судорожно сглотнул. Его лицо пошло красными пятнами.
— Павел Евгеньевич, я лишь хотел... то есть мы все заботимся о вашем благополучии, а она позволила себе...
— Она позволила себе быть честной! — рявкнул Паша так, что секретарша за дверью подпрыгнула на стуле.
— И если кто-то ещё раз позволит себе угрожать ей увольнением, я лично приду к отцу и расскажу, какой бардак творится в лицее, который он спонсирует. Думаю, ему не понравится. Как думаете? Семён Аркадьевич снял очки и принялся нервно протирать их платком.
— Павел Евгеньевич, я вас услышал. Я... я был вчера на эмоциях, признаю. Возможно, погорячился. Никакого увольнения, разумеется, не будет. Мы все ценим Инну Александровну.
— Вот и отлично, — отчеканил Паша.
— И ещё одно. Вы сейчас вызовете её к себе и извинитесь. Лично. За «эмоции». Поняли? — Но, Павел Евгеньевич, может быть, это лишнее? Я же директор всё-таки...
— Семён Аркадьевич, — Паша наклонился ниже, так что его лицо оказалось вровень с директорским,
— либо вы извиняетесь сейчас, либо через час здесь будет мой отец. Выбирайте. Директор надел очки трясущимися руками и потянулся к телефону внутренней связи.
— Верочка, — пролепетал он в трубку,
— пригласите, пожалуйста, Инну Александровну ко мне. Срочно. Очень срочно. Через пять минут Инна Александровна вошла в кабинет. Она ожидала увидеть всё что угодно, но не эту картину: директор, ещё вчера метавший громы и молнии, стоял перед ней навытяжку, как провинившийся школьник. Паша сидел в кресле для посетителей, закинув ногу на ногу, и внимательно наблюдал.
— Инна Александровна, дорогая! — Семён Аркадьевич буквально расцвёл в фальшивой улыбке, от которой сводило скулы.
— Проходите, проходите. Я хотел принести вам свои извинения. Вчера я был излишне эмоционален, позволил себе лишнего. Увольнение, о котором шла речь — разумеется, досадное недоразумение. Вы прекрасный педагог, и лицей ценит вас. Никаких санкций не будет. Более того — если вам что-то нужно, оборудование, учебные материалы — только скажите. Мы всё устроим. Инна перевела взгляд с пунцового директора на Пашу. Тот поймал её взгляд и чуть заметно, одними уголками губ, усмехнулся. Ни триумфа, ни самодовольства — просто короткое, почти дружеское: «Я же говорил».
— Спасибо, Семён Аркадьевич, — произнесла Инна ровным тоном, в котором, однако, слышалась плохо скрытая ирония.
— Я ценю вашу заботу. Могу я идти? У меня через пять минут урок.
— Конечно-конечно, идите! И ещё раз — простите за вчерашнее. Эмоции, знаете ли... Инна Александровна кивнула и вышла. В коридоре она остановилась на мгновение, прислонившись спиной к прохладной стене. Сердце колотилось часто-часто, но
попадалово