насвистывая какой-то легкомысленный мотивчик. Инна Александровна проводила его взглядом. И поймала себя на том, что улыбается. Не иронично, не снисходительно — а как-то растерянно, почти по-девичьи. «Что же он за человек?» — мелькнула мысль, и она сама не знала ответа. Избалованный мажор? Да. Наглый юнец, позволяющий себе лишнее? Безусловно. Но сегодня он повёл себя так, как не всякий взрослый решился бы. Встал на её сторону. Приструнил директора. А потом, словно испугавшись собственного благородства, тут же спрятался за маской сального шутника, чтобы не выглядеть слишком... хорошим? Она тряхнула головой, отгоняя ненужные мысли, и толкнула дверь в учительскую. Но где-то в глубине души уже поселилось странное, щекочущее любопытство. Захотелось понять, кто же он на самом деле — этот Паша Елезов, который сам о себе говорит «негодяй и мерзкий тип», но при этом совершает поступки, достойные настоящего мужчины. И, может быть, именно это любопытство пугало её больше всего.
«Не очаровывайтесь», — сказал он.
«Легко сказать», — подумала она и, сама того не замечая, снова улыбнулась.
*****
Школьная жизнь, сделав крутой вираж, постепенно вошла в спокойное русло. Осень за окнами лицея сменилась первыми заморозками, голые ветви клёнов чертили в сером небе замысловатые узоры, а в коридорах пахло мелом, хлоркой и чуть сладковатым ароматом духов старшеклассниц. Для Инны Александровны дни слились в череду уроков, проверок тетрадей, планёрок и коротких передышек в учительской, где она неизменно ловила на себе косые взгляды коллег — теперь, впрочем, уже не осуждающие, а скорее озадаченные. История с директором облетела школу мгновенно, и никто не мог взять в толк, каким образом приезжая математичка не только не вылетела с работы, но и заставила Семёна Аркадьевича лебезить перед ней.
Паша Елезов, впрочем, своего отношения к учёбе не изменил. Он по-прежнему учился спустя рукава, и его тетради пестрели небрежными закорючками, а домашние задания сдавались через раз. Но в его поведении на уроках алгебры появилось нечто новое — лёгкая, почти игровая дерзость, за которой угадывалось не желание унизить, а странная потребность в этой конкретной женщине, в её внимании, в её остроумной отповеди.
В один из таких дней Инна Александровна объясняла новую тему — что-то из тригонометрии, — выписывая формулы на доске. Одета она была в облегающее платье-футляр глубокого бордового цвета, доходившее до колена. Платье сидело безупречно, подчёркивая крутой изгиб талии и мягкую полноту бёдер, а тонкий кожаный ремешок делил фигуру ровно в том месте, где природа создала самый волнующий перепад. Волосы сегодня были собраны в высокий французский пучок, открывая изящную шею и линию плеч, а в ушах покачивались скромные жемчужные серёжки.
Она стояла у доски, вытянув руку с мелом, и ткань платья натянулась на спине, обрисовывая лопатки. Паша, разумеется, не упустил случая.
— Инна Александровна, — протянул он лениво, откинувшись на спинку стула и поигрывая ручкой, — а это правда, что синус — это отношение противолежащего катета к гипотенузе? Я просто смотрю на доску и думаю: может, в математике всё-таки есть что-то красивое? Кроме вас, разумеется.
Класс прыснул. Димка фыркнул в кулак. Инна Александровна, не поворачиваясь, спокойно дописала формулу и лишь затем обернулась. Её взгляд был безмятежен, но в уголках губ уже пряталась та самая ироничная усмешка.
— Павел, — произнесла она, стряхивая меловую пыль с пальцев, — ваше замечание крайне ценно. Особенно тем, что наглядно демонстрирует разницу между катетом и гипотенузой. Катет, знаете ли, всегда короче. Как и некоторые попытки остроумия. Но я рада, что вы хотя бы пытаетесь. А теперь — к доске. Решите-ка нам пример номер три.
Та единственная