— Только знай: если её уволят из-за тебя, я тебе этого не прощу. Никогда. Он развернулся и быстрым шагом пошёл прочь. А Паша остался стоять у пожарной лестницы, глядя в одну точку. Впервые в жизни ему стало по-настоящему стыдно. Не за двойку. Не за отца. А за то, что кто-то — пусть даже этот приезжий новичок — видит в нём не крутого парня, а жалкого стукача, из-за которого увольняют лучшего учителя в этом лицее. Паша долго стоял у пожарной лестницы, глядя, как ветер гоняет по бетонному полу сухие листья, залетевшие в открытую фрамугу. Слова Игоря звенели в ушах, и от них невозможно было отмахнуться. «Из-за тебя её увольняют. Из-за тебя». Он не просил отца вмешиваться. Не просил директора угрожать. Но разве это что-то меняло? Результат-то вот он. Он оттолкнулся от стены и решительно направился в крыло старших классов. У кабинета математики он на секунду замер, перевёл дыхание и постучал. Инна Александровна сидела за столом, проверяя тетради. В этом изумрудном костюме, с распущенными волосами, в которых запутался утренний свет, она была до того хороша, что у Паши на мгновение перехватило горло. Но сейчас было не до флирта. Он вошёл и плотно прикрыл за собой дверь. — Инна Александровна, можно? Это срочно. Она подняла глаза, и в них мелькнула настороженность.
— Павел? Что-то случилось?
— Я узнал, — начал он, и голос его звучал глухо, без привычной развязности.
— Про то, что вас хотят уволить. И я... я должен вам сказать: я тут правда ни при чём. Я не жаловался отцу, не просил его звонить, и Семёну ничего не говорил. Всё вышло само, но получилось так, будто я настучал. Это не так. Он замолчал, подбирая слова. Инна слушала молча, не перебивая.
— Я понимаю, что вы обо мне думаете, — продолжил Паша, и слова давались ему с трудом, будто каждое приходилось вытаскивать клещами.
— Избалованный мажор, сынок богатого папаши, который привык всё покупать. И вы правы. Наверное, так и есть. Но я не совсем такой. По крайней мере, я не хочу быть таким, понимаете? Когда вы влепили мне ту двойку — вы были первой, кто посмотрел на меня и увидел не папин кошелёк, а просто ленивого дурака. И это было... обидно. Но честно. И за это я вас уважаю. Он переступил с ноги на ногу и вдруг посмотрел ей прямо в глаза — без обычного масляного блеска, а серьёзно, почти по-взрослому.
— Я обещаю: вас не уволят. Я не знаю пока как, но я это решу. Семён Аркадьевич у меня сейчас... — он запнулся, подбирая цензурное слово, — в общем, он передумает. А отец вообще не в курсе этого цирка с увольнением, я уверен. Так что просто... не переживайте, ладно? Я всё исправлю. Инна Александровна несколько секунд смотрела на него. Потом медленно отложила ручку.
— Павел, — сказала она мягко, и в голосе её не было ни насмешки, ни холода, — я ценю вашу честность. И то, что вы пришли и сказали это лично — это поступок. Но позвольте мне самой решать свои проблемы. Я взрослая женщина, и я не боюсь Семёна Аркадьевича.
— Я знаю, что не боитесь,
— Паша впервые за весь разговор улыбнулся — коротко, кривовато, но уже без тени наглости.
— Но дайте мне хоть раз сделать что-то правильное. Просто так. Не ради оценок. Ради справедливости, что ли. Он вышел, не дожидаясь ответа, и быстрым шагом направился в административное крыло. Секретарша в
Звон Ручья