она улыбалась. Впервые за долгое время она почувствовала нечто странное — нечто похожее на надежду. И, возможно, даже на толику уважения к этому избалованному мальчишке, который только что в одиночку развернул ситуацию вспять. Кто бы мог подумать. Паша вышел из кабинета директора через минуту после Инны Александровны и почти бегом припустил по коридору, лавируя между старшеклассниками, спешащими на урок. Он догнал её у поворота к учительской — она шла своим обычным шагом, прямая, с гордо поднятой головой, и лишь лёгкий румянец на скулах выдавал пережитое волнение.
— Инна Александровна! — окликнул он, чуть запыхавшись. Она обернулась. Солнце из высокого окна упало на её лицо, и Паша в очередной раз подумал, что никакая Моника Беллуччи и рядом не стояла. Но сейчас, после всего, что случилось, он смотрел на неё иначе. Не просто как на красивую женщину. Как на человека, которого он только что, кажется, впервые в жизни по-настоящему защитил. — Павел, — она сделала шаг ему навстречу, и вдруг её лицо смягчилось той самой тёплой, искренней улыбкой, которую он раньше видел только адресованной Игорю.
— Я хотела тебя поблагодарить. По-настоящему. Она чуть запнулась, а затем, будто приняв какое-то внутреннее решение, произнесла — и в голосе её не было ни учительской назидательности, ни привычной ироничной дистанции:
— Знаешь, Паша... я была о тебе худшего мнения. Честно тебе скажу. Думала — избалованный мальчик, который привык, что мир вертится вокруг него. А ты взял и... В общем, спасибо. Правда. Паша моргнул. Он ожидал чего угодно — холодной вежливости, сдержанного кивка, может быть, ещё одной порции иронии. Но не этого. Не «Паша». Не «ты». И уж точно не такого взгляда. Он кашлянул, пряча смущение за привычной кривоватой усмешкой.
— Ну, вы это... не спешите с выводами, Инна Александровна. Я, конечно, негодяй и мерзкий тип. Тут вы были недалеки от истины. Но есть во мне, — он сделал паузу и развёл руками,
— что-то хорошее. Где-то глубоко. Очень глубоко. Совсем чуть-чуть. Так что, пожалуйста, сильно не очаровывайтесь. Я этого не вынесу. Инна невольно усмехнулась, покачав головой. А Паша вдруг шагнул ближе — на полшага, не больше, но ровно настолько, чтобы между ними осталось лишь дыхание осеннего сквозняка. Его рука скользнула вперёд и легла на её талию
— легко, почти невесомо, но достаточно, чтобы почувствовать сквозь изумрудный шёлк пиджака живое тепло её тела. Большой палец едва заметно скользнул по изгибу, там, где талия переходила в крутое бедро.
— Хотя, знаете, — проговорил он, понизив голос до интимного полушепота, и в его глазах снова вспыхнули те самые искорки,
— когда вы так улыбаетесь, математика кажется мне не наукой, а чистым искусством. И все эти ваши интегралы, кривые, логарифмы... они просто меркнут. Потому что такую кривую, как ваша талия, не описать никакой формулой. Разве что каким-нибудь отдельным разделом высшей математики. Она замерла, ощущая жар его ладони сквозь ткань. На секунду ей захотелось одёрнуть его, поставить на место — но что-то внутри не позволило. Может быть, благодарность. Может быть, странное, не до конца осознанное чувство, что этот парень, при всех его недостатках, только что сделал для неё больше, чем иные взрослые мужчины.
— Павел, — произнесла она, и голос её прозвучал мягко, но с предупреждающей ноткой.
— Всё, всё, ухожу, — он убрал руку и сделал шаг назад, широко улыбаясь.
— Урок сам себя не прогуляет. А вы... не теряйте этот костюм. Он вам чертовски идёт. Он развернулся и зашагал прочь по коридору — высокий, плечистый, с руками в карманах брюк,
Афpиканские стpасти