так, чтобы оно работало на результат. А это было страшнее всего.
Она подошла к шкафу, открыла верхнюю полку. Пакет из дорогого бутика всё ещё лежал там. Изумрудный костюм, комплект цвета вишни. Её пальцы коснулись кружева, и она вдруг поняла: она не сможет быть просто учительницей. Не теперь. Слишком многое поставлено на карту. И слишком многое уже перейдено.
Утро понедельника встретило Инну неожиданным, почти забытым чувством — облегчением. Впервые за долгие месяцы она проснулась не с камнем на сердце, а с ощущением, что жизнь начала разворачиваться в сторону света. Сделка с Елезовым-старшим, при всей её нравственной двусмысленности, дала ей то, чего она давно была лишена: надежду. Ипотека, душившая её по ночам, обещала стать символической. Кредиторы перестанут звонить. Может быть, даже удастся отложить что-то на будущее. Впервые за долгое время она думала о завтрашнем дне без содрогания.
Она встала с постели, стараясь не разбудить Сергея, который всё ещё спал, отвернувшись к стене. Сегодня она не чувствовала к нему ни злости, ни горечи — только лёгкую, отстранённую жалость, какая бывает к человеку, который сам выбрал свою трясину. Ей больше не хотелось его спасать. Она хотела спасти себя.
Перед зеркалом она тщательно оделась. Сегодня выбор пал на строгий брючный костюм тёмно-серого цвета — элегантный, деловой, безупречный. Никаких разрезов, никаких намёков. Она хотела начать новую главу с чистого листа — как профессионал, как педагог, как женщина, которая держит ситуацию под контролем. Белая блузка, минимум макияжа, волосы убраны в тугой пучок. Учительница. Только учительница.
В лицее она чувствовала себя собранно и спокойно. Уроки шли своим чередом, и она вела их с той же твёрдой, ироничной манерой, что и всегда. На большой перемене, заметив Пашу в коридоре у окна, она решила не откладывать разговор. Он стоял, облокотившись на подоконник, что-то просматривая в телефоне, и, казалось, не замечал ничего вокруг.
— Павел, — окликнула она, подходя ближе, — можно тебя на минуту?
Он поднял глаза, и в них мелькнуло странное выражение — не радость, не обида, а что-то среднее: настороженность, смешанная с холодным любопытством. Он выпрямился и сунул телефон в карман.
— Слушаю, Инна Александровна.
— Я хотела договориться о занятиях, — сказала она спокойно, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — В среду, как обычно, в четыре. Ты ведь помнишь адрес?
— Знаете, Инна Александровна, я тут подумал... А не нужны мне больше занятия. И одолжения ваши не нужны. Мне и так оценки хорошие ставят. Без всяких дополнительных.
Инна сузила глаза.
— Ты прекрасно знаешь, что эти оценки — липовые. Они не помогут тебе сдать ЕГЭ. И поступить в нормальный вуз — тоже.
— А мне всё равно, — он пожал плечами и снова усмехнулся, на этот раз с оттенком того самого высокомерия, которое она помнила с первых дней. — Я поступлю в любой вуз мира. С папиными деньгами. Хоть в Гарвард, хоть в Оксфорд, хоть куда угодно. Для этого не нужно корпеть над логарифмами. Вы это и сами знаете.
Она смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается волна гнева. Но она подавила её.
— Значит, ты сдаёшься, — сказала она тихо. — Вот так просто. После всего, чего ты достиг за эти недели, ты готов всё бросить, потому что обиделся на меня.
— Я не обиделся, — отрезал он, но в его голосе дрогнула нотка, выдававшая обратное. — Просто я не щенок, за которым вы поманите — и он побежит. Всё, разговор окончен.
Он развернулся и пошёл прочь, оставив её стоять в коридоре с чувством, будто земля уходит
Сеновал