тогда она еще курила. Теперь она не курила, пила только дорогое вино, а кожа пахла органическим кремом без отдушек. Все стало лучше, правильнее, стерильнее. И почему-то хуже.
— Это было хорошо, — сказал он, протягивая ей бокал. — Нам было хорошо.
— А сейчас? — она взяла бокал, но не сделала глоток. Ее глаза смотрели на него в упор, и в них читался вызов. — Сейчас нам плохо?
— Нет, — он ответил слишком быстро. — Просто по-другому. Тихо.
— Тишина — это не всегда плохо, Андрей.
— Иногда она оглушает.
Он поднялся с кресла, чувствуя, как затекшие мышцы спины отзываются тупой болью, и направился на кухню. Их квартира была большой и светлой — в свое время они вложили в нее много сил и денег, превратив старую «сталинку» в современное, стильное пространство. Высокие потолки, дубовый паркет, панорамные окна. Катя занималась дизайном сама, и это чувствовалось в каждой детали: идеально подобранные оттенки серого и бежевого, фактурный камень на кухонном фартуке, итальянская мебель. Все было красиво, продуманно, функционально. И, как ему иногда казалось, стерильно. Как каталог, из которого убрали все признаки жизни.
Он достал из шкафчика бутылку мальбека, свинтил пробку и налил в два широких бокала. Вино было густым, темным, пахло вишней и чем-то пряным. Он вдохнул аромат, прежде чем сделать первый глоток.
— Помнишь, как мы выбирали эту кухню? — голос Кати раздался совсем рядом. Она подошла бесшумно и теперь стояла за его спиной, облокотившись на барную стойку.
— Конечно, — он обернулся и протянул ей бокал. — Ты тогда переругалась со всеми менеджерами в салоне. Говорила, что они не понимают разницы между оттенками слоновой кости и шампань.
— А они и не понимали, — Катя улыбнулась уголками губ, и в этой улыбке мелькнуло что-то от той девушки, на которой он женился четырнадцать лет назад. — Это была катастрофа. Но забавная.
Они чокнулись бокалами, и короткий звон стекла повис в воздухе. Андрей сделал глоток, чувствуя, как вино теплой волной разливается по телу. Катя смотрела на него поверх бокала, и в ее взгляде читалось что-то, что он не мог расшифровать. Нежность? Усталость? А может, просто задумчивость.
— О чем думаешь? — спросил он.
— О том, что мы давно нигде не были вдвоем, — она пожала плечами. — Вот просто так, как раньше. Помнишь, мы могли сорваться в пятницу вечером и уехать куда-нибудь за город? Без плана, без брони. Просто потому что захотелось.
Андрей помнил. Это было в первые годы их брака, когда оба работали на позициях попроще, когда не было этого дома, этой ответственности. Они действительно могли взять палатку и уехать на озеро, или просто гулять всю ночь по городу, держась за руки и разговаривая обо всем на свете. Тогда им казалось, что вся жизнь впереди, и она будет наполнена такими спонтанными, сумасшедшими моментами.
— Сейчас другие времена, — сказал он, сам не ожидая, что это прозвучит так сухо.
— Времена всегда одни и те же, — Катя сделала еще глоток. — Просто мы перестали что-то делать. Обросли привычками.
Он хотел возразить, сказать, что это нормально, что так живут все, что нельзя вечно сохранять юношескую порывистость. Но слова застряли где-то в горле. Потому что она была права. И от этого осознания внутри что-то неприятно царапнуло.
Они пили вино, и каждый думал о своем. Андрей вспоминал последний раз, когда они занимались любовью. Это было около трех недель назад, в субботу утром. Инициатором была Катя — она проснулась раньше, прижалась к нему, провела рукой по животу. Он ответил скорее автоматически, чем
Мальчишник