как к горлу подступает комок. Это было странное чувство — смесь благодарности и грусти. Благодарности — этим мужчинам, которые помогли его жене стать собой. Грусти — от того, что он сам не смог.
После завтрака все разбрелись кто куда. Вадим с Игорем снова ушли во двор разжигать мангал. Толик устроился в кресле-качалке на веранде с книгой — Сергей мельком заметил, что это был томик Булгакова, потрепанный и зачитанный. Павел возился с посудой на кухне, напевая себе под нос какую-то старую мелодию.
Сергей вышел во двор один.
Дача Павла была хороша. Сергей замечал это и раньше, но сегодня, в ясном свете майского утра, она казалась почти райским уголком. Дом стоял на небольшом пригорке, откуда открывался вид на окрестные поля, уходящие к горизонту зелеными волнами. Сад был еще молодой — яблони, вишни, несколько кустов смородины и крыжовника. Но за садом, метрах в ста от дома, начинался настоящий лес — смешанный, с высокими соснами и березами, с густым подлеском из орешника.
Сирень уже распустилась, и ее тяжелые, влажные от росы гроздья свисали над деревянным забором, наполняя воздух дурманящим ароматом. Где-то в кронах деревьев пересвистывались птицы, и их пение смешивалось с отдаленным кукованием кукушки. Свежесть утра еще не уступила место дневной жаре, и от земли поднимался легкий парок, пахнущий травой, влагой и весной.
Сергей прошел по тропинке к старой скамейке под яблоней. Скамейка была вырезана из цельного куска дерева и отполирована временем до блеска. Он сел и закурил — впервые за долгое время. Сигарета, которую он вчера нервно крутил в пальцах, наконец пригодилась.
Табачный дым смешался с ароматом сирени. Сергей затянулся, глядя на лес вдалеке, и попытался разобрать свои чувства.
Вчерашний вечер все еще стоял у него перед глазами — как фильм, который он смотрел на перемотке. Кадры вспыхивали в памяти беспорядочно, хаотично: пар в парилке, обнаженные тела, лицо Милы, искаженное наслаждением, ее рука на чужом члене, ее губы, сомкнутые вокруг чужой плоти, ее крик в момент оргазма. И все это — на фоне смеха, шуток, звона стаканов.
Он должен был чувствовать отвращение. Должен был чувствовать унижение. Должен был злиться. Но вместо этого — странное, необъяснимое спокойствие. Как будто он наконец выдохнул после долгой задержки дыхания.
«Я люблю ее, — думал он, глядя на то, как ветер колышет лепестки яблоневого цвета. — Я люблю ее. И то, что случилось вчера, не изменило этого. Наоборот. Я увидел ее такой, какой она должна быть. Свободной. Раскованной. Настоящей».
Он затянулся еще раз и медленно выпустил дым. Тот растворился в утреннем воздухе, словно никогда и не был.
— Можно?
Он обернулся. К скамейке подходила Мила. Она шла босиком по траве, и подол ее платья чуть намокал от росы. В руке она держала две кружки с дымящимся чаем.
— Конечно, — он подвинулся, освобождая место.
Она села рядом, протянула ему кружку. Напиток пах мятой и чем-то сладким — возможно, медом. Несколько мгновений они просто сидели рядом, глядя на лес, слушая птиц.
— Красиво здесь, — сказала Мила негромко.
— Очень, — согласился он.
— Сереж...
— М?
Она помолчала, подбирая слова. Потом произнесла, глядя в свою кружку:
— Я должна тебе кое-что сказать. Про вчера.
Он напрягся, но ничего не ответил — ждал.
— Я не жалею, — сказала она. — Ни о чем. Это было... это было удивительно. Я чувствовала себя... живой. Такой живой, как не чувствовала уже много лет. И я благодарна тебе за то, что ты это позволил.
Сергей медленно выдохнул.
— Но я хочу, чтобы ты знал, — продолжала она, и голос ее стал тверже, — если ты скажешь,
Во-первых, это красиво!