И мужчины снова засмеялись, и Сергей засмеялся вместе с ними, хотя внутри у него бушевал ураган.
Из палатки донесся новый, особенно громкий крик Милы. Потом — низкий, долгий стон Павла. А потом все стихло, и над рекой снова воцарилась тишина, нарушаемая только стрекотом цикад и плеском воды о песчаный берег.
Солнце уже почти скрылось за горизонтом, окрасив небо в сложную гамму цветов — от нежно-розового у самого горизонта до глубокого, почти чернильного фиолетового в зените. Над рекой поднимался легкий туман, стелясь по воде призрачными прядями. Птицы смолкли, и только цикады заливались в траве, наполняя вечерний воздух своим стрекотом. Костер, который мужчины развели, пока ждали, потрескивал и выбрасывал в небо снопы оранжевых искр, которые гасли, не долетая до первых звезд.
Полог палатки откинулся.
Первым вышел Павел. Он был совершенно обнажен, и его тело — обычно такое спокойное и собранное — сейчас выглядело так, словно он только что пробежал марафон. Пот струился по его груди, собираясь в дорожки между ребрами, стекал по животу к паху. Мышцы на бедрах все еще подрагивали от напряжения. Его член, обмякший и влажный, покачивался при ходьбе, и в свете костра было видно, что он весь блестит — от основания до головки, покрытый густой, вязкой смазкой. Но лицо Павла... его лицо сияло. Он улыбался широко, открыто, и в этой улыбке было столько удовлетворения, столько мужского, самодовольного счастья, что он напоминал кота, который только что вылизал целую миску сметаны и теперь греется на солнышке.
Павел не ответил сразу. Он сделал глубокий вдох, потянулся, хрустнув позвонками, и только потом, с расстановкой, произнес:
— Мужики. Это... это было что-то. Я словно заново родился.
Мужчины загудели одобрительно. Но их внимание тут же переключилось на вход в палатку, откуда в этот момент появилась Мила.
Она вышла медленно, чуть пошатываясь, и в свете закатного неба и костра ее обнаженное тело казалось вылепленным из золота. Она была прекрасна. Ее кожа блестела от пота, грудь вздымалась часто и глубоко, волосы рассыпались по плечам спутанными прядями. Она шла босиком по песку, и каждое ее движение дышало той особенной, ленивой грацией, которая бывает только у женщины, только что испытавшей череду сильных оргазмов.
И из нее текло.
Из ее влагалища, все еще припухшего и раскрытого после стольких проникновений, медленно вытекала густая, мутно-белая жидкость. Она стекала по внутренней стороне бедра — сначала тонкой струйкой, потом каплями, — оставляя на загорелой коже блестящий, влажный след. Сперма. Много спермы. Смешанной с ее собственными соками, обильными и вязкими. Она не пыталась вытереть ее, не пыталась скрыть — она просто шла, и эта жидкость стекала по ее ногам, как доказательство всего, что только что произошло.
На ее лице — на щеке, у уголка губ, на подбородке — тоже блестели капли. Густая, жемчужная сперма, еще не высохшая. Видимо, последний, кто кончал ей в рот, был особенно щедр, и она не успела или не захотела проглотить все до капли.
— Ох, мужики... — выдохнула она, и голос ее был хриплым, грудным, полным той глубокой, животной удовлетворенности, которую невозможно подделать. — Так сильно меня в жизни не трахали. Вы меня... вы меня натрахали на всю жизнь. Я больше не могу.
На мгновение воцарилась тишина — мужчины просто смотрели на нее, на эту женщину, которая стояла перед ними, голая, со спермой на лице и на бедрах, и говорила такие слова. А потом тишина взорвалась хохотом.
— Людмила! — Вадим хлопнул себя по колену и заржал так, что эхо прокатилось
Случай на курорте