Вечером, когда мама впервые распоряжалась в «Пьяной монашке» как хозяйка, она встречала посетителей в новом красном платье. Не знаю откуда она его взяла, раньше я его у мамы не видела, но платье было совсем бесстыжим. Ее тяжелые груди почти вываливались из низкого лифа, а соски были хорошо видны сквозь тонкую ткань. Более того, наперекор всем приличиям, сбоку у этого платья был разрез через которые постоянно сверкали голые ножки, прости нас святой Калоджеро за срам. Мне сразу вдруг захотелось такую же обновку.
Мама порхала между столами с мисками и кувшинами. Сначала один, расхрабрившись, шлепнул ее по попе. Она лишь рассмеялась и поощрительно вильнула задницей. Затем кто-то пожамкал ее грудь, еще один провел шаловливой ручкой по голой ноге через разрез платья. Наконец Коррадо, рыбак, зажал ее в углу. Мама обняла его, прильнула к нему всем своим фигуристым телом и что-то прошептала на ушко. Наверное цену, так как Коррадо сразу полез в кошель. Сверкнули монеты и она повела его прочь из зала. Их исчезновение не осталось незамеченным. Так что когда рыбак с мамой вернулись, в зале раздалось улюлюканье и поздравления. Наглый Коррадо еще и приподнял подол маминой юбки, показав всем белые потеки на ноге. Мама лишь хихикнула и медленно поправила юбку, без стеснения встретившись своим шлюшьим взглядом со взорами зрителей. За Коррадо последовал Козимо, за Козимо Микеле, за Микеле Симон...
Тем временем, дядя Бальдассаре, пекарь, проводив сальным взглядом маму с Симоном, подозвал меня и доверительно прошептал:
— Дочка, я монетку уронил, серебряную, под стол. А кости мои старые, годы уже не те, спина болит сгибаться в три погибели. А ты молодая, ловкая, может поможешь старику?
Я кивнула и полезла. Помочь старику — дело богоугодное! Оказавшись же под столом я обнаружила, что старый греховодник вывалил из штанов свой стручок, а в руке крутит монетку, двойной грошик. Я намек поняла, подползла и стала старательно сосать. Долго трудиться не пришлось, вскоре дядя Бальдассаре кончил в мой ротик. Все проглотив — мне же меньше убираться потом — я выхватила монетку из его пальцев и вылезла наружу.
— Дядя, я нашла вашу монетку! Вот она. Но она такая красивая, блестящая, можно я ее себе оставлю?
Не обошлось и без драки. Дядя Маттео, брат нашего покойного папашки, смотрел как его невестку-шлюху лапают и водят в спальню. Глаза его постепенно наливались кровью, наконец он не выдержал, вылакал одним глотком целый кувшин вина, вскочил и как заорал:
— Ты блядь поганая, Катуцца! Ни людей, ни Господа не стыдишься! Видел бы тебя сейчас мой брат Дженнаро, между прочим муж твой законный венчанный, царствие ему небесное — уебал бы тебя шлюху по твоей похабной морде до смерти! Всю семью позоришь, губы в кончине, малофья по ногам стекает, одета так, что котам мартовским стыдно!
Я на всякий случай быстро облизала свои губешки, вдруг на них осталась малофья дяди Бальдассаре. Ишь, вспомнил. Все эти годы дяде Маттео плевать на нас было, за родню не признавал, нос воротил, ни слова доброго, ни помощи от него. А сейчас орет, командует, жить учит. Да, в том что папа Дженнаро нас бы уебал бы Маттео прав был, сколько лет прошло как Дженнаро помер, а я до сих пор помню как он нас бил. И кулаками, и поленьям и всем что под руку подвернется. Каждый раз как напьется уебывал, а напивался он считай каждый божий день.
Гостиница