Последним подошёл Дима. Он смотрел на неё сверху вниз, на её раскрытое, залитое мочой и спермой тело, на её лицо — заплаканное, размазанное, сияющее животным, извращённым восторгом, — и медлил.
— Ты знаешь, что будет дальше? — спросил он тихо, и в комнате вдруг стало слышно только её хриплое дыхание.
— Да, — ответила Светлана, глядя ему прямо в глаза. — Знаю. И хочу этого.
Дима кивнул. Его струя ударила прямо в центр растянутого ануса — последняя, завершающая, смешивающаяся внутри неё со всем, что уже было. Светлана чувствовала, как её кишечник наполняется до предела, как давление становится почти болезненным, как жидкость колышется внутри при каждом её движении. Её живот, и без того мягкий, теперь, казалось, слегка округлился от наполнявшей его влаги.
— Всё, — объявил Дима, отходя. — А теперь — смотрите.
Он подошёл к шкафу, порылся на полках и достал старую, но чистую пластиковую миску — большую, глубокую, в каких обычно подают салат на студенческих застольях. Поставил её на пол, прямо под край стола.
— Слезай, — приказал он Светлане. — И садись над миской. Будешь возвращать, что взяла.
Она сползла со стола — ноги не держали, колени дрожали, — и, повинуясь грубым рукам, присела над миской на корточки, широко раздвинув бёдра. Её растянутый, наполненный до краёв анус навис над белым пластиком, сокращаясь и подрагивая.
— Давай, — скомандовал Серёжа. — Выпускай.
Светлана надавила. Сначала ничего не происходило — сфинктер, растянутый и уставший, не слушался. Но потом, с тихим, булькающим звуком, из её ануса хлынула струя. Густая, желтовато-белёсая жидкость — смесь мочи, спермы, воска и слизи — выплеснулась в миску с отвратительным журчанием. Она текла и текла, наполняя ёмкость, и вместе с ней выходили последние остатки стыда. Светлана стонала, выталкивая из себя всё, и звук падающей в миску жидкости был для неё слаще любой музыки.
Когда поток иссяк, миска была полна почти наполовину. Мутная, пахнущая аммиаком и секретом жидкость колыхалась в пластике, и парни смотрели на это с брезгливым восхищением.
— Ну, — сказал Дима, беря миску и ставя её перед Светланой, которая так и осталась на корточках. — А теперь пей.
— До дна, — добавил Паша. — Это твой коктейль. Праздничный.
Светлана взяла миску дрожащими руками. Поднесла к губам. Запах ударил в нос — резкий, химический, смешанный с мускусом и воском. На секунду её замутило — где-то глубоко внутри, в том месте, которое ещё помнило, что она была уважаемой женщиной, начальницей, женой, что-то сжалось от омерзения. Руки дрогнули, и миска с глухим стуком опустилась на пол, немного мутной жидкости выплеснулось на её пальцы.
— Нет, — выдохнула она, мотая головой. — Я не могу... Пожалуйста, не надо...
Дима, уже было предвкушавший зрелище, нахмурился. Он присел перед ней на корточки, заглянул в лицо с выражением наигранного сочувствия, каким уговаривают капризного ребёнка.
— Тётя, ты чего? Сама же говорила — это твоё место. Ты хозяйка, а мы, можно сказать, гости. Принесли тебе подарок, наполнили, согрели, а ты отказываешься. Нехорошо.
— Это же моча, — прошептала она, и её голос дрогнул от стыда и подступающих слёз. — Я не могу...
— А что моча? — подал голос Серёжа, закуривая очередную сигарету. Он говорил спокойно, рассудительно, как университетский лектор. — Ты зря думаешь, что
Томление в августе