резко контрастировала с темными стенами студии. Подошла костюмерша с лёгким сарафаном и парой мягких балеток в руках. Сарафан был на тонких бретельках-завязках, свободный и сверху, и снизу.
— Поднимите руки, — попросила костюмерша.
Анна подчинилась. Затем ассистентка развязала плечевые бретельки и подогнала сарафан так, чтобы ткань легла сразу над сосками, оставляя ареолы открытыми. После этого она достала маленькие булавки и собрала материю на талии, добившись, чтобы подол опускался, быть может, на пару сантиметров ниже промежности Анны.
Кузнецов выступил вперёд, оценивая её придирчивым взглядом.
— Хорошо, — пробормотал он, медленно обходя её. — Анна, вы пройдётесь по дорожке, потом сядете на скамейку. Мы должны видеть ваше тело, ваши движения.
Анна кивнула.
— Мотор, — объявил Кузнецов.
Она вышла на искусственный газон; тонкие подошвы балеток утопали в пружинистом материале. Режиссёр велел ей осматриваться, двигаться свободно, снять балетки и идти босиком. Она стянула их, и взяла в руки. Сарафан трепетал с каждым шагом.
— Расслабьтесь, Анна, — говорил Кузнецов в наушник. — Качайте бёдрами. Пусть платье движется естественно.
Она пыталась, но движения были дёргаными и деревянными. Она ощущала камеры, следящие за ней, взгляды группы на каждом шагу.
— Сядьте на скамейку. — Голос режиссёра стал твёрже. — Закиньте ногу на ногу. Пусть подол задерётся.
Анна опустилась на край скамьи — спина прямая как штырь. Она перекинула ногу на ногу, и подол взлетел. Воздух коснулся внутренней поверхности ляжек, и от осознания собственной обнажённости кожа вспыхнула жаром.
— Нет, нет, нет, — вздохнул Кузнецов, выходя на площадку. — Анна, вы всё ещё слишком зажаты. Нам нужна естественность. Чувственность.
Анна обхватила себя руками; тело дрожало. Стимулятор пульсировал в ней, и тело отвечало, а разум сопротивлялся.
Кузнецов с раздражением повернулся к Рид.
— Нужно это исправить.
Рид кивнула, шагнула вперёд. В руке она что-то держала — маленький незаметный прибор, от которого желудок Анны скрутило. Вибратор.
Рид опустилась перед ней на колени прежде, чем Анна успела отреагировать. Бёдра разведены, вибратор вошёл внутрь. Анна ахнула, дыхание сбилось. Мышцы вокруг него сжались.
Рид поднялась и встретила взгляд Анны.
— А теперь, — объявила она повелительным тоном, — вы расположитесь здесь, на этом сиденье, поставите ступни на скамью, поправите платье, чтобы всем была видна ваша промежность, и разведёте бёдра. Пусть все смотрят.
Анна дрожала. В глазах стоял ужас. Она подчинилась указаниям врача, и вибратор устроился глубоко внутри неё. Рид ухмыльнулась, и большой палец нажал пульт в ладони. Вибратор ожил — ощущение ударило, как разряд.
Она всхлипнула. Тело выгнулось от пульсации внутри. Бёдра чуть приподнялись. Она чувствовала на себе взгляды группы — как они очерчивают линии её тела, изгибы груди, тёмное пространство промежности.
Стыд обжёг — горячий, едкий. Но под ним шевельнулось что-то ещё: тепло в животе, напряжение внутри. Вибрация, направленные на неё взгляды, знание, что она выставлена напоказ, уязвима... этого было слишком много. И тело отвечало: соски твердели, дыхание становилось рваным.
Рид наблюдала за ней оценивающим взглядом.
— Хорошо, — пробормотала она. — Посидите так немного.
Когда щёки Анны заполыхали, Кузнецов подал знак камерам.
— Анна, встаньте и отойдите от скамейки, — скомандовал он в наушник через некоторое время. — Мы начинаем сцену. Вы идёте по дорожке, потом садитесь.
Анна поднялась, сотрясаясь. Прибор пульсировал в ней; каждый шаг посылал волны стимуляции по всему телу. Она отошла от скамейки, встала на дорожку и двинулась вперёд, ткань струилась с каждым движением.
— Лучше, — шепнул Кузнецов в ухо. — Намного лучше.
Анна дошла до скамейки и опустилась на неё. Ноги чуть разошлись. Юбка задралась, открывая бёдра. Тело отзывалось: спина чуть выгнулась,
Леденец на палочке