— На спину, Анна, — командовал Кузнецов. — Ноги согни, колени врозь. Покажи нам эту хорошенькую киску.
Анна опустилась на покрывало, дрожа всем телом. Она легла на спину, согнула ноги в коленях, уперев ступни в ткань. Постепенно она позволила коленям разойтись, открывая себя полностью. Она смотрела на проходящих мимо статистов. Многие притворно изображали удивление и одобрение при виде её обнажённого тела. Воздух ласкал разгорячённую кожу, вызывая резкий вдох. Плоть горела. Мысли обратились в бурю стыда.
— Шире, Анна, — говорил Кузнецов низким голосом. — Дай нам рассмотреть тебя.
Анна подчинилась. Бёдра разошлись дальше. Она чувствовала на себе взгляды — очерчивающих каждый сантиметр. Тело отвечало: бёдра чуть приподнимались, дыхание прерывалось. Стимуляторы пульсировали в ней, и возбуждение нарастало, тело сжималось.
— *Потрогай себя, Анна. Покажи нам, как это приятно — как это естественно, когда тело свободно. Пусть все увидят.*
Рука Анны двинулась почти сама по себе. Пальцы скользнули по припухшим половым губам. Ощущение хлестнуло разрядом, и тело чуть выгнулось. Она чувствовала своё возбуждение — влажное и горячее, обволакивающее пальцы. Она обвела клитор кругом. Дыхание стало рваным, тело напряглось...
— Снято! — резко крикнул Кузнецов.
Анна всхлипнула, дрожа на самом краю. Рид приблизилась. Её глаза встретились с глазами Анны.
— Умница, — прошептала она мягко. — Ты так хорошо справляешься, Анна. Прими это. Позволь телу отзываться естественно.
Анна задыхалась. Тело ныло от неутолённой потребности. Она чувствовала на себе взгляды — очерчивающие её изгибы, разведённые бёдра. Стыд жёг насквозь, но под ним пульсировало желание — жаркое и настойчивое. Она училась. Училась подчиняться. Училась отзываться. Училась быть тем, чего они хотели.
И по мере того, как камеры продолжали снимать, Анна ощутила внутри сдвиг. Капитуляция. Её тело — инструмент. Сосуд для их нужд. И она начинала гордиться этим. Гордиться своим послушанием, своей покорностью. Гордиться способностью возбуждать, завлекать, соблазнять.
Когда Кузнецов наконец крикнул «Снято!», она так и осталась лежать — ноги согнуты, колени врозь, — в той самой позе, которая раньше казалась ей личным адом. Съёмочная группа суетилась вокруг, голоса приглушены. Она ощущала их неловкость, их жалость. Легче от этого не становилось.
Рид приблизилась. Каблуки скрипели по искуственному дёрну. В руке она держала планшет, взгляд прикован к дисплею.
— Анна, — начала она отстранённо, профессионально, — у вас хороший прогресс, и я просто напоминаю, что вы дали согласие на лечение и подписали документы.
Анна покачала головой, не понимая, с чего вдруг врач об этом заговорила.
Рид присела на корточки. Голос стал тише.
— Препарат, который я вам давала, — это не просто стимулятор. Он также расслабляет вагинальные мышцы, делает проникновение... легче.
Дыхание Анны споткнулось. *Проникновение.* Слово эхом разнеслось в сознании — грубое, жестокое обещание того, что предстояло. Она не могла — она не станет...
Голос режиссёра прорезал студийный гул.
— Перестановка, всем! Готовим следующую сцену!
Анна почувствовала, как желудок ухнул вниз, и группа задвигалась вокруг с новой целеустремлённостью. Искусственная трава царапала голую кожу, а студийные огни сверху отбрасывали резкие тени, будто насмехаясь над её уязвимостью. До неё доносился приглушённый говор техников — голоса осторожно-нейтральные, профессиональные, словно то, что они снимали, было очередной рекламой, очередным заурядным проектом.
— Анна, — позвал режиссёр тоном, в котором звучал тот самый знакомый оттенок власти, которого она уже боялась. — На исходную. Установочный кадр.
Горло сжалось, едва она поняла, что он имел в виду. Та унизительная, разоблачённая позиция, которая стала её визитной карточкой на этих съёмках. Руки дрожали, пока она переползала по покрывалу.
Сама напросилась. Часть 3