— Разведите ноги, Анна, и поставьте одну ступню на скамью, — командовал Кузнецов. — Позвольте нам смотреть на вас.
Анна подчинилась. Бёдра разошлись. Прохладный воздух коснулся разгорячённой кожи, и она вздрогнула. Вибратор пульсировал внутри. Ощущения нарастали.
— Потрогайте грудь, — глухо сказал Кузнецов.
Руки Анны двинулись почти сами по себе, обхватывая грудь сквозь тонкую ткань сарафана. Большие пальцы задели соски, и по телу прокатилась горячая волна. Она ощущала, как тело откликается: бёдра чуть приподнимаются, дыхание превращается в частые рваные глотки.
— Хорошо, — довольно произнёс Кузнецов. — Очень хорошо.
Камеры снимали. Тело горело. Разум тонул в стыде. Она чувствовала взгляды, очерчивающие каждый изгиб, каждую линию. А сквозь всё это пульсировал вибратор, и ощущения нарастали, тело сжималось, карабкалось вверх...
— Снято! — резко оборвал Кузнецов.
Анна выдохнула, содрогаясь на самом краю. Рид шагнула вперёд. Большой палец коснулся пульта. Вибратор замер, оставив Анну задыхающейся, с ноющей, неутолённой потребностью.
Рид улыбнулась, встретив её взгляд.
— Намного лучше, — сказала она мягко. — Вы учитесь, Анна. Учитесь принимать свою роль.
Анна дышала прерывисто. Тело дрожало. Взгляды скользили по её телу. Стыд жег, но под ним пульсировало желание. Она училась подчиняться. Отзываться. Быть тем, что от неё хотели.
Хуже всего — тело начинало жаждать этого само.
Кузнецов наклонился к Рид, что-то прошептал. Та кивнула и шагнула к Анне. Она извлекла вибратор. Тело Анны сжалось от внезапной пустоты.
Съёмочная группа суетилась, переставляя сцену. Анна стояла, слегка покачиваясь на ослабевших ногах.
Кузнецов приблизился, глядя на неё оценивающе.
— Сцена про свободу, — глухо сказал он. — Вы выбегаете, расстилаете покрывало, раздеваетесь. Передайте, как вам хочется отдохнуть, позагорать, дать телу дышать. Потом примете позу. Непринуждённо согните колени и разведите их. Ясно?
Анна кивнула. В горле пересохло. Она прекрасно поняла. Поняла, что ей предстоит обнажиться полностью, разыграть искорёженную пародию на соблазнение перед камерами. Пульс грохотал в ушах. Тело уже откликалось — на стимуляторы, на предвкушение, на всю чудовищность происходящего.
— Мотор, — объявил Кузнецов.
Анна глубоко вдохнула, собирая остатки решимости. И побежала. По поляне бродили статисты. Ступни впечатывались в дёрн. Она достигла центра площадки — живописной лужайки в окружении зелени. На земле стояла плетёная корзина. Анна выхватила из неё свёрнутую ткань и развернула резким взмахом. Её взгляд метался по проходящим мимо фигурам, полный ужаса. Она опустилась на колени — движение задрало сарафан к талии. Она ощущала внимание съёмочной группы: их взгляды следили за линиями ягодиц, за открытостью между ног.
Она расстелила покрывало, ладонями разглаживая складки. Дыхание стало отрывистым. Тело уже откликалось на стимуляторы. Она чувствовала жар между ног, едва уловимую пульсацию в клиторе. Знание, что возбуждение заметно, жгло стыдом. Вопреки всему, она ощущала смутное, почти извращённое наслаждение тем, насколько беззащитна.
Анна поднялась на ноги. Сердце грохотало. Она взялась за подол сарафана — пальцы чуть дрожали. Она помедлила, встретившись взглядом с Кузнецовым. Тот кивнул, и выражение его лица было ободряющим, но твёрдым. Медленно она начала поднимать сарафан — сантиметр за сантиметром. Воздух касался кожи, по мере того как она открывала всё больше: бёдра, изгиб талии, обнажённую щель между ног.
Группа смотрела — глаза расширены, дыхание затаено. Анна ощущала их взгляды как касания. Она остановилась. Сарафан сбился чуть ниже груди. Соски отвердели. Дыхание стало отрывистым. Она была на грани — точке невозврата. Ещё немного, и она окажется полностью обнажённой.
Голос Кузнецова прозвучал в ухе низким рыком:
— Давай, Анна. Покажи нам всё.
С последним, вызывающим взглядом на режиссёра Анна стянула сарафан через голову. Она отшвырнула его в сторону. Тело полностью открылось съёмочной группе, камерам, миру. Сердце грохотало. Половые губы припухли, стали чувствительными, клитор пульсировал
"Желание огненной собаки"