из-под ее ног, а также его бешено виляющий хвост. «Какой же он, блядь, хороший мальчик».
Она была так близко, совсем близко, ее бедра покачивались, прижимаясь к его лицу, она терлась, о его умелой язык. Табуированность ситуации, тот факт, что она была лейтенантом Калифорнийского дорожного патруля в своей безупречной хаки-форме с золотыми полосами на воротнике, прислонившись к своей машине преследования стоимостью 50 000 долларов, что она позволяла своему служебному псу ласкать ее средь бела дня на обочине шоссе, только усиливали ее возбуждение. Страстная кровь ее отца и стоическая сдержанность ее матери боролись внутри нее, и в этот момент страсть одержала полную победу.
Когда язык Гюнтера изогнулся, точно надавливая на ее клитор, Конни кончила с криком, эхом разнесшимся, по пустой дороге. Ее тело содрогнулось, влагалище сжалось в пустоту, когда волна за волной наслаждения прокатилась по ней, а пёс вылизывал ее, продлевая оргазм до тех пор, пока она не начала хныкать, становясь сверхчувствительной и дрожащей.
Она сползла по борту «Дуранго», пока не оказалась сидящей на горячем асфальте, широко расставив ноги и тяжело дыша. Гюнтер ласково погладил ее носом, его мордочка блестела от ее запаха, а Конни засмеялась, задыхаясь и ликуя, почесывая его за ушами.
— Кто тут хороший мальчик? — прошептала она, ее ледяные голубые глаза потемнели от удовлетворения. «Ты хороший, Гюнтер. Ты самый лучший мальчик».
Кондиционер может простоять сломан еще неделю, решила она, дрожащими руками поправляя свою хаки-юбку. За некоторые вещи стоило попотеть.
Два дня спустя жара только усилилась, как и то, что пробудилось между Конни и ее служебной собакой. Во время патрулирования она искала укромные места, ее тело пульсировало от потребности, которая с каждым часом становилась все настойчивее. В тот же день она заметила обветшалый рекламный щит казино, закрывшегося много лет назад, его массивная деревянная задняя стенка обеспечивала идеальное укрытие, от шоссе.
Конни повела свой «Durango», за рекламный щит, внедорожные шины хрустели по сухой траве и гравию, пока полностью не скрылись, от проезжающих машин. 5, 7-литровый двигатель Hemi тихонько зарычал, когда она выключила зажигание, а выхлопная труба тикала, остывая. Послеполуденное солнце палило на белую крышу, превращая салон в печь, но она почти этого не замечала. Ее кожа была слишком стянута, хаки-форма стесняла движения, а вагина болела от пустоты, которая требовала наполнения.
— Пошли, мальчик, — позвала она хриплым голосом, выходя на невыносимую жару.
Она поставила миску с водой Гюнтера рядом с передним колесом «Дуранго», наклонившись вперед, чтобы вылить теплую воду, из фляги. Ее юбка цвета хаки задралась, обнажив заднюю часть бедер, и под ней не было ничего, кроме служебного пояса с оружием и простых белых хлопчатобумажных трусиков — практичного, полностью закрывающего тело белья, которое одобрила бы ее мать, — такого, какое дресс-код департамента рекомендовал, для женщин-офицеров, носящих юбку. Это были уродливые, бабушкины трусики, мешковатые и не сексуальные, но это было все, что у нее было.
Конни совершенно не ожидала этого. В один момент она поливала водой, в следующий — вес Гюнтера обрушился ей на спину, его передние лапы с поразительной силой вцепились ей в бедра. Она пошатнулась вперед, ухватившись, за крыло «Дюранго», сердце бешено колотилось, когда она почувствовала, как собака отчаянно пытается трахнуть ее.
— Гюнтер, подожди, — выдохнула она, падая на колени, но слова застряли у нее в горле, когда она почувствовала, как его твердый, тупой член, покрытый красными венами, возбужденный и невероятно твердый, впивается в хлопчатобумажные трусики.
Ей следовало оттолкнуть его. Ей следовало приказать ему встать, остановиться, лечь. Вместо этого Конни потянулась назад, дрожащими пальцами зацепившись, за пояс этих уродливых белых
Медсёстры приемного покоя