бедра были покрыты смешанными выделениями. Сперма Гюнтера вытекала, из ее распухшей, покрасневшей вагины, скапливаясь, под бедрами в грязи.
Пёс уткнулся носом ей в промежность, облизывая лобковые волосы, и Конни повернула голову, чтобы встретиться с его взглядом — взглядом в эти темные, преданные, умные глаза, которые только что наблюдали, как она была, под ним.
— Хороший мальчик, — прошептала она хриплым голосом. Она протянула руку, чтобы погладить его мордочку, ее рука дрожала. «Какой же он хороший мальчик».
Она все еще чувствовала его внутри себя, это горячее, маслянистое ощущение, покрывающее ее стенки влагалища, отмечающее ее как его сучку. И пока она лежала там, в грязи за рекламным щитом, ее хаки-форма была испорчена, ее тело принадлежало ему, лейтенант Волкова улыбнулась и поняла, что завтра она снова припаркуется здесь.
После первой недели Конни вообще перестала носить трусики. Какой в этом смысл? Они только мешали, а у Гюнтера развился ненасытный аппетит к ней, требующий постоянного доступа. Уродливые белые хлопчатобумажные бабушкины трусики отправились в мусор, а под юбкой хаки лейтенант Волков ходила без нижнего белья, ее вагина постоянно была влажной, слипшейся и готовой к встрече, со своим служебным псом.
Их распорядок дня стал религией плоти и инстинкта. Дважды в день, а иногда и трижды, если на шоссе было тихо и жара доводила их обоих до отчаяния, Конни вела «Дуранго» к их уединенным местам. За рекламными щитами, по заброшенным служебным дорогам, в тени эстакад, где бетон все еще излучал тепло, но обеспечивал уединение, от проезжающих грузовиков. Она оставляла рацию «Motorola» включенной, с низкой громкостью, готовая ответить, если диспетчер вызовет её, но в большинстве дней их оставляли в блаженном покое.
Утренние ласки стали, для неё так же важны, как и кофе. Она находила укромное место в течение первого часа смены, выходила из «Дюранго» и едва успевала ухватиться за бампер, как Гюнтер уже набрасывался на неё, оседлав с яростной решимостью альфа самца, завладевшего своей сучкой. Его член теперь с отработанной лёгкостью находил её вход, без неуклюжих движений, без колебаний, просто жестокое, прекрасное растяжение его толщины, разрывающее её, быстрые толчки, от которых её грудь колыхалась и дрожала, а ноги превращались в желе, а затем набухание, фиксация, долгие минуты рая, когда она была полностью в его власти.
Обеденные перерывы приобрели новый смысл. Она парковала «Дуранго», за старой заправкой на 147-м километре, открывала заднюю дверь и расстилала одеяло в багажном отделении, позволяя Гюнтеру отвезти её туда в душную жару, с расстегнутой рубашкой цвета хаки, бюстгальтером, приподнятым над раскачивающимися грудями, с твердыми, как алмазы, сосками, пока пёс снова и снова её трахал. Иногда он трахал её дважды, если у неё был достаточно длинный перерыв, его выносливость была безгранична, его яички были полны спермы, которую он впрыскивал в неё, пока она не переполнялась, его сперма стекала по её бёдрам, пачкая салон «Дуранго». Теперь она хранила полотенца в отсеке для оборудования, необходимые, для уборки.
Но именно дома она по-настоящему стала его.
Конни жила одна в маленьком домике на окраине Фресно, в окружении цитрусовых рощ, которые обеспечивали ей уединение, от соседей. Каждый вечер, как только они переступали порог, нос Гюнтера тут же находил ее юбку цвета хаки, и он просовывал нос под подол, чтобы попробовать то, чего ему не хватало по дороге домой на «Дуранго».
В выходные она почти совсем перестала заморачиваться с одеждой. Зачем притворяться? Она была рабыней Гюнтера, и ей это нравилось. Конни ходила по дому голой, ее бледная, покрытая веснушками кожа сияла в послеполуденном свете, ее пышная грудь покачивалась при каждом движении, ее
ОСОБЕННОСТИ СЕЛЬСКОЙ КЛИЗМОТЕРАПИИ - 3. "КОММУНИСТИЧЕСКИЙ ИНТЕРНАЦИОНАЛ"