покажешься этому миру, я... я, честное слово, куплю этот купальник, привезу домой и каждый вечер буду просить тебя надевать его для меня одного. Но я хочу большего. Я хочу, чтобы ты перестала прятаться. Не ради меня — ради себя. Ну же. Давай вместе. Я буду рядом.
Она судорожно выдохнула, зажмурилась на секунду, а потом, словно прыгая в холодную воду.
Лена стояла, нервно теребя край шторки, вжимая голову в плечи, одетая в изумрудный купальник. И она была прекрасна. Не по глянцевым стандартам, а по-настоящему, живо и тепло. Мягкие бедра, которые она всегда так старательно прятала за темными юбками, в этом фасоне смотрелись достоинством — античной женственностью, без тени вульгарности. Тонкая талия, которую он, оказывается, уже и забыл, потому что она вечно куталась в бесформенное. Высокая линия трусиков, делающая ноги визуально длиннее, стройнее. А бюст, который она вечно стеснялась, в правильном лифе смотрелся гармонично и изящно — не вызывающе, а именно так, как должно выглядеть здоровое женское тело. Изумрудный цвет действительно подсветил ее кожу, делая ее не бледной, как она всегда утверждала, а аристократично-фарфоровой, словно у героини старинного портрета.
Он молчал. Слишком долго. И она, конечно, истолковала это молчание по-своему.
— Ну вот, — она поежилась под его взглядом, плечи снова поползли вверх. — Я же говорила. Ужасно, да? Слишком открыто... слишком ярко... я в этом как... как сорока в павлиньих перьях.
— Лена, — он встал. Медленно, словно боясь спугнуть. — Посмотри в зеркало. Нет, не на меня. В зеркало посмотри.
Она неохотно повернулась к большому напольному зеркалу в резной золотой раме. Сергей встал сзади, положив руки ей на плечи, чувствуя, как она дрожит — не от холода, от волнения. Он чуть сжал пальцы, массируя напряженные мышцы, и она немного расслабилась.
— Посмотри на эту женщину, — сказал он тихо, почти на ухо. — Ты видишь ее? У нее есть тело. Нормальное, красивое, женское тело. Не модельная сушка, не силиконовая кукла из рекламы. Живая, теплая, настоящая женщина. Посмотри на эти плечи, на эту шею, на линию бедер. Ты знаешь, что мужчины оборачиваются на такие фигуры? Не на худышек с обложек. На такие — живые, женственные.
— Сереж, не надо...
— Нет, послушай. — Он говорил, глядя на ее отражение, и его голос был низким, спокойным, но с той стальной ноткой, которая появлялась у него только в моменты крайней убежденности. — Ты пятнадцать лет прячешь себя в темные балахоны. Выключаешь свет, словно твое тело — это что-то постыдное. А я смотрю на тебя сейчас и думаю: сколько же времени мы потеряли. Сколько лет я пытался до тебя достучаться, а ты не верила. Ты мне не верила.
Она молчала, глядя на свое отражение. Он видел, как в ее глазах борются два чувства: привычное самоотрицание — тяжелое, укоренившееся, как сорняк, — и что-то новое, робкое, пробивающееся сквозь толщу сомнений. Удовольствие? Да. Неуверенное, пугливое, почти детское, но все же удовольствие от собственного вида. От того, как ткань облегает ее фигуру. От того, как цвет подсвечивает глаза, делая их глубже. От того, что в этом отражении она вдруг увидела не «обычную домохозяйку», а женщину.
— Повернись, — тихо сказал он.
Она послушалась, поворачиваясь боком, и Сергей увидел ее спину — открытую, с перекрестьем тонких бретелей, с нежной ложбинкой позвоночника, уходящей под ткань. У него перехватило дыхание. Он вдруг остро, почти болезненно захотел прикоснуться губами к этой ложбинке, к выступающим лопаткам, к плечам, которые она столько лет прятала. Но он сдержался. Не сейчас. Не здесь. Всему свое время.
Секрет