— Саня? — Дима скривился. — Да Саня весь поход ходит с таким лицом, будто сейчас заплачет или обкончается. Ты на него посмотри. Он на мать свою смотрит так, что аж неловко.
Я замер.
— В смысле? — спросил Илья.
— В прямом. Я ещё на парковке заметил. Он с неё глаз не сводит. И не как сын. А как... ну, ты понимаешь.
— Да ладно, — не поверила Настя. — Он же сын. Это кровосмешение.
— Кровосмешение — это когда трахаются, — философски заметил Серёга. — А когда смотрят — это просто наблюдение. Хотя... если она действительно так оденется и будет так себя вести, то у любого встанет. Даже у сына.
— Особенно у сына, — добавила Карина, и в её голосе прозвучала какая-то странная удовлетворённость. — Потому что ему это запрещено вдвойне.
Я почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Они говорили обо мне. Они ВСЁ знали. Не знали — догадывались. Или просто стебались. Но каждое слово било точно в цель.
Я хотел догнать их и ударить Диму в лицо. Хотел закричать: «Заткнитесь, уроды! Это моя мать!». Хотел развернуться и уйти обратно, вниз, к городу, подальше от этого леса, этой жары, этих голосов, которые разбирали мою жизнь на цитаты для грязных шуток.
Но я не сделал ничего.
Просто опустил голову и продолжал идти. Потому что где-то глубоко внутри, в самой тёмной и стыдной части меня, мне нравилось это слышать. Нравилось, что они её обсуждают. Нравилось, что они хотят её. Нравилось, что они видят во мне соперника, пусть и жалкого. Нравилось, что моя мать — не просто мать, а Женщина с большой буквы «Ж»... с большой «Ж»... Такая, о которой говорят. Такая, о которой спорят. Такая, которую хотят.
— О, глядите, она опять нагибается, — сказал вдруг Дима, и вся группа затихла.
Я поднял голову.
Далеко впереди, там, где тропа делала крутой поворот, моя мама остановилась и нагнулась. Якобы завязать шнурок. Якобы поправить рюкзак. Шорты задрались так высоко, что стала видна нижняя складка ягодиц — та самая, где задница переходит в бедро. Солнце упало на открытую кожу, и она засияла, влажная от пота, гладкая, безупречная.
— Твою мать, — прошептал кто-то. — Она это специально.
— Конечно, специально, — кивнул Серёга. — И шнурок у неё не развязан. Я проверял.
— Как ты мог проверить? — удивилась Настя.
— Я смотрел. Весь подъём смотрю. У неё шнурки двойные и завязаны на узел. Они не развязываются.
— Значит, она даёт нам шоу, — подытожил Дима. — И я, бля, обожаю это шоу. Мамаша у Сани — просто огонь. Честное слово. Я бы её не только в жопу трахнул. Я бы на ней женился.
— Ты? Женился? — Карина рассмеялась. — Да ты же через неделю сбежишь.
— От такой? Ни за что. С такой жопой можно и потерпеть. И сына усыновить. Саня, иди сюда, я теперь твой папа!
Группа взорвалась хохотом. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.
А впереди мама выпрямилась, поправила волосы и пошла дальше. Шорты всё так же впивались в её ягодицы. Пот всё так же стекал по бёдрам. А я всё так же шёл следом, не в силах отвернуться.
Три дня. Три ебаных дня. Я не выживу.
Или выживу, но уже не в том виде, в котором сел в автобус.
***
Мы шли уже почти два часа, когда Виктор Петрович объявил привал.
Место он выбрал удачно: небольшая поляна, окружённая старыми соснами, с поваленным бревном, на которое можно было сесть, не боясь змей и муравьёв. Земля здесь была мягкая, покрытая толстым слоем рыжей
Подкрался вечер