Эта мысль ударила меня, как током, и я зажмурился сильнее.
Спать. Надо спать. Надо притворяться. Надо дожить до утра.
А в палатке тем временем Лена продолжала:
— Слушайте. Слышите? Опять в жопу. Она просто ненасытная. Честное слово — если бы я была мужиком, я бы её выебала так, что она бы неделю сидеть не могла.
— Ты не мужик, — сказала Карина.
— Жаль. Иногда хочется.
И все снова замолчали, слушая, как моя мать стонет в двадцати метрах от нас. В четвёртый раз. Или в пятый.
***
Время перевалило за два часа ночи.
Я знал это точно, потому что, когда Андрей завозился на своём спальнике и полез за телефоном, экран на секунду осветил его лицо, и я успел заметить цифры: 2:17. Почти половина третьего. Мы слушали это уже больше двух часов.
Андрей, взглянув на время, выругался шёпотом, отложил телефон и снова укрылся с головой. Через минуту он уже дышал ровно и глубоко — уснул. Илья тоже отрубился: он лежал, свернувшись калачиком у дальней стенки палатки, и тихо посапывал. Их можно было понять: день был тяжёлый, алкоголь сделал своё дело, и даже такие звуки не могли держать их в сознании вечно.
Но остальные не спали.
Дима, Серёга, Лена, Оля и Карина сидели полукругом в центре палатки, на расстеленных спальниках, и говорили вполголоса. Они уже не шептались — просто говорили тихо, как говорят ночью на кухне, когда за стенкой спят родители. Они привыкли к звуковому фону из маминой палатки. Он стал частью ночи — таким же естественным, как плеск озера или крик совы.
И этот фон продолжался.
Маму ебали качественно, долго, со вкусом. Это не был быстрый перепихон двух тел, которые спешат получить разрядку. Это был секс-марафон — с перерывами на шёпот и смех, с глотками коньяка из горла, с новыми позами и новыми звуками. Я слышал, как она стонала. Слышал, как он командовал «покажи жопу» — и представлял, как она встаёт раком, выгибает спину, разводит ягодицы руками. Слышал, как он говорил «какая сладкая пизда» — низко, хрипло, почти рыча.
И они в палатке тоже всё это слышали.
— Нет, вы послушайте, — Лена подняла палец, призывая к тишине. — Опять.
Из маминой палатки донёсся характерный звук — не шлепок, а что-то более глубокое, более тугое, с влажным чавканьем.
— В жопе, — сказал Серёга буднично. — Опять в жопе. Это у них уже третий заход туда.
— Четвёртый, — поправил Дима. — Я считал.
— Ты серьёзно считал?
— А что мне ещё делать? Я два часа лежу и слушаю. Поневоле начнёшь считать. Первый раз — полчаса назад, когда она орала «в жопу давай». Второй — минут через пятнадцать, когда он её перевернул и снова туда. Третий — когда она сама села сверху и сама насаживалась, ты слышал, как она стонала? Это было...
— Я слышала, — перебила Лена. — Она кричала: «Я сама, я сама, дай я сверху». И сама на член села. Жопой.
— Вот именно. Это был третий. А сейчас четвёртый. У неё там, наверное, уже всё растянуто. А ей всё равно нравится.
— Шлюха конченая, — Лена покачала головой. — Я вам говорила. Ещё на подъёме говорила. Вот, слушайте. Слушайте, как старую жопастую давалку дрючат в задницу, пока её сын спит в двадцати метрах.
— Лен, ну хватит уже, — поморщилась Карина. — Мы поняли твою позицию. Ты можешь без оскорблений?
— А как её называть? Леди? Принцессой? Женщиной с повышенной сексуальной потребностью? — Лена фыркнула. — Нет уж. Я называю вещи своими именами. Она — шлюха. Хуесоска. Блядина. Давалка. И то, что
Пятнадцать