кибернетические имплантаты, каналы приказов, интерфейсы связи с сетью. Они пульсировали с жёстким, неумолимым ритмом. Другие линии были тускло-серыми, прерывистыми – остатки органической нервной системы. Они пытались следовать ритму красных линий, но вечно отставали, спотыкались, создавали микрозадержки.
Именно в этих местах – где ярко-красное встречалось с тускло-серым – и были те самые швы. Узлы неестественного сращения. Они выглядели как клубки из спутанных проводов, как шрамы на схеме. Эмма сосредоточилась на одном таком узле у «основания» схемы, там, где должен был быть спинной мозг. Она «увидела», как красная команда «ДВИГАТЬСЯ ВПЕРЁД» наталкивалась на серый, инстинктивный импульс «СТРАХ/БОЛЬ» от повреждённых когда-то рецепторов. Происходила задержка в наносекунду. Красная линия подавляла серую, но не бесследно. Энергия импульса страха рассеивалась, создавая микроскопическую «рябь» в паттерне – точку нестабильности.
Она изучала один узел за другим. Некоторые были прочнее, почти полностью красные. Другие – более «рваными», с большим количеством серого. Это были индивидуальные различия, уровни ассимиляции. Но во всех них была одна и та же история: насильственное слияние, подавление, потеря. Это не был разум в привычном понимании. Это была машина, склеенная из обломков сознания, которая мучительно пыталась работать как единое целое.
Наблюдение было леденящим. Это не вызывало ненависти. Это вызывало бесконечную, всепоглощающую жалость и ужас. Во что они превратились? Что с ними сделали? Мысль пронеслась в её сознании – и, как эхо, отозвалась волной сдержанной ярости и печали от Аэрона. Он видел то же самое. И ненавидел не этих существ, а ту силу, что совершила над ними это.
Внезапно, когда её внимание скользнуло по особенно сложному узлу у «верхушки» схемы (условно – мозг), серая линия дёрнулась. Не в ответ на красную команду. Сама по себе. Слабый, почти незаметный всплеск. И в этом всплеске, длившемся пикосекунду, Эмма уловила не импульс, а... образ. Смутный, размытый. Отблеск чего-то зелёного и влажного. Запах, не похожий на озон и металл. И чувство... тоски. Глубокой, невыразимой тоски по чему-то утраченному навсегда.
Это было воспоминание. Обрывок того, кем этот солдат был до того, как стал этим.
Эмму вырвало из паттерна. Не Аэрон. Она сама отшатнулась, разорвав связь с интерфейсом. Она упала на колени в реальном мире, её тело тряслось, из глаз текли слёзы, но не от страха, а от невыносимой печали.
«Эмма!» - Аэрон был рядом в мгновение ока, обнимая её.
«Они... они помнят, - рыдала она, вжавшись лицом в его грудь. - Под всем этим металлом... они что-то помнят. Они... они были живы!»
Вейла наблюдала за ними, её оранжевые глаза сузились. «Интересно. Ты смогла вытащить глубинную, подавленную память из архивного отпечатка. Это... не должно быть возможно. Отпечаток – это снимок активного, боевого состояния. Глубинные слои заблокированы. Твоё восприятие проходит сквозь блокировки.» Её голос стал ещё более серьёзным. «Это подтверждает две вещи. Первая: твой дар действительно уникален и чрезвычайно мощен. Вторая: если ты сможешь сделать это с архивным отпечатком, теоретически, в реальном времени, в бою... ты сможешь не просто найти слабое место. Ты сможешь активировать его. Послать в этот шов такой импульс – тот самый обрывок памяти, чувство тоски, боль – что он вызовет катастрофический диссонанс в системе. Это могло бы вывести солдата из строя. Или даже... заставить его обратиться против своих.»
Аэрон резко поднял голову. «Нет. Это не та сила, которой она должна учиться. Это... это пытка. Это игра с самой тёмной частью чужой души.»
«Это война, Искатель Вангард, - холодно парировала Вейла. - И мальворианцы не оставляют нам выбора между жестокостью и милосердием. Они оставляют выбор между эффективностью и смертью. Твоя задача – научить
Анна и меха