её голос срезался на хрип, и я видел, как её тело, ещё мгновение назад стоящее на месте, податливо двинулось за ним, словно не имея собственной воли.
Она не сопротивлялась, и это отсутствие сопротивления было самым страшным — она просто позволяла ему вести себя, как будто уже знала, что это неизбежно, как будто приняла свою участь. Он плюхнулся на диван, и я слышал, как пружины скрипнули под его весом, как мягкая обивка приняла его тело. Он усадил её между своих широко расставленных ног, прямо на ковёр, на колени, и я видел, как его руки, тяжелые и грубые, сжались на её плечах, прижимая её к себе, фиксируя её положение, лишая её возможности двигаться, дышать, думать о чём-то, кроме того, что должно было произойти.
Мы с Полиной стали зрителями. Я стоял в стороне, и я чувствовал, как её дыхание, тихое и ровное, касается моей руки, как она замерла, наблюдая за этой сценой с тем же напряжением, что и я. Иван взял Юлю за волосы, и я видел, как его пальцы, толстые и грубые, скользят по её светлым прядям, заправляя их за ухо, открывая её лицо. Его прикосновение было нежным, почти ласковым — я видел, как он гладит её по голове, как он касается её щеки кончиками пальцев, словно она была чем-то ценным, — а затем, внезапно, его движение стало резким, властным. Он сжал её волосы в кулак, и я слышал, как она ахнула, когда он приподнял её голову, заставляя её смотреть на его член, который уже пульсировал в ожидании, твёрдый и напряжённый, с блестящей, натянутой головкой. Он направил её лицо к себе, и я видел, как она, зажмурившись, открыла рот в последний миг, словно готовясь к прыжку в неизвестность, в тёмную воду, которая могла утащить её на дно.
Он вошёл глубоко, сразу, без прелюдий, без той нежности, которую он только что показывал. Его член погрузился в её рот так глубоко, что я видел, как её глаза, широко раскрытые от шока, наполнились слезами, а из горла вырвался сдавленный, хриплый звук — не крик, не стон, а что-то среднее, что-то, что смешалось с влажным хлюпаньем, которое заполнило тишину гаража. Его мошонка, тяжёлая и влажная, шлёпнулась о её подбородок, и я видел, как она вздрогнула от этого прикосновения, как её тело напряглось, как она задержала дыхание. Она дёрнулась, пытаясь отстраниться, и я слышал, как она пытается сделать вдох через нос, как её грудь высоко вздымается от натуги, но его руки, вцепившиеся в её волосы, были непреклонны. Он двигал её головой вперёд-назад, и я слышал, как её горло сжимается вокруг его члена, как она пытается справиться с его глубиной, с его толщью, с его настойчивостью. Он использовал её рот, как инструмент, как вещь, предназначенную для его удовольствия, не думая о том, что она чувствует, что она переживает, что она глотает слёзы, смешанные со слюной, которые стекали по её подбородку, оставляя блестящие, мокрые следы на её коже.
Я смотрел, и во мне боролись два чувства, как два зверя, которые рвали меня на части изнутри. Возбуждение было острым, почти болезненным — я чувствовал, как моя кровь нагревается, как член пульсирует в такт моему сердцу, как всё моё существо откликается на эту грубую картину власти, на то, как он доминирует над ней, на то, как она, такая хрупкая и прекрасная, полностью подчиняется ему. Но рядом с этим возбуждением сидела какая-то щемящая, глухая боль, что-то вроде сожаления, которое росло с каждым толчком, с каждым её
Твоя экзекуция. На пути к разврату