предосторожность. Но если что-то пойдёт не так, ты подчинишься моим решениям.
Но её глаза говорили другое:
Это может пойти очень плохо. Но ты выдержишь, потому что я так хочу.
К середине марта Ева больше не могла ходить.
Совсем.
Ноги не выдерживали вес. Спина отказывалась держать позвоночник прямо. Она передвигалась на четвереньках — медленно, мучительно, останавливаясь каждые несколько метров, чтобы отдышаться.
Живот волочился по земле.
Первый раз, когда это произошло — живот коснулся пола — Ева расплакалась. Не от боли. От унижения.
Я животное. Буквально. И Анна сделала меня такой.
Но слёзы быстро высохли, сменившись сабмиссивным блаженством: это унижение было подарком Анны, и Ева шептала слова благодарности в пустоту.
Какая разница? Никто не видит. Никто не осудит. Только Анна, и она довольна.
Она переселилась в конюшню окончательно.
Анна помогла обустроить угол: толстый слой сена, одеяла, бутылки с водой в пределах досягаемости.
— Здесь теплее, — сказала Анна. — И я смогу быстро добраться, если что-то случится. Ты останешься здесь, пока я не разрешу встать.
Ева кивнула, слишком уставшая, чтобы возражать, и чувствуя возбуждение от её доминантного приказа, который делал её ещё более беспомощной.
Шёпот переместился в соседнее стойло. Он больше не пытался спариваться с ней — словно понимал, что сейчас неподходящее время. Просто лежал рядом, его дыхание синхронизировалось с её дыханием.
Единственное утешение.
Марк приезжал раз.
Ночью, тайком. Ева услышала шаги, подняла голову с сена.
Он стоял в дверях конюшни, силуэт чёрный против снега снаружи.
Молчал долго. Потом:
— Господи, Ева. Что она с тобой сделала?
Голос дрожал.
Ева попыталась улыбнуться, опустив взгляд:
— То, что я позволила. То, что я хотела. Анна... она владеет мной полностью.
— Это не оправдание.
— Знаю.
Он шагнул внутрь, присел рядом. Протянул руку, но не коснулся — словно боялся.
— Ты можешь уйти. Даже сейчас. Я помогу. Найду врача, который...
— Марк. — Ева перебила мягко. — Я не хочу уходить. Анна... она даёт мне то, что нужно. Я подчиняюсь ей, и это... это всё, что я хочу. Быть её вещью.
— Ты умрёшь здесь.
— Может быть.
— И это тебя не пугает?
Она посмотрела на него — долгим, оценивающим взглядом.
— Я уже умирала раньше. Долго. Годами. В городе, среди людей, в браке, на работе. Это была медленная смерть. Здесь... — она погладила живот, — здесь я живу. Впервые. Под её контролем. Униженная, сломленная, но живая.
Марк закрыл глаза, выдохнул:
— Я не могу тебя спасти, если ты не хочешь спасения.
— Знаю. Прости.
Он встал, дошёл до двери, остановился.
— Если передумаешь... звони. В любое время.
— Хорошо.
Но оба знали: она не позвонит. Потому что Анна не позволит. И Ева не хотела, чтобы позволила.
Роды начались в ночь, когда луна была красной.
Ева проснулась от боли — острой, режущей, словно кто-то вонзил нож в низ живота и начал проворачивать.
Мои развлечения.