Но свобода эта была иллюзией; настоящая свобода для Евы теперь заключалась в подчинении Анне, в том, чтобы раствориться в её воле, почувствовать себя ничтожной, используемой, и от этого ощутить прилив эйфории, которая затмевала всё остальное.
Утром она сожгла записку.
Держала над свечой, смотрела, как бумага чернеет, сворачивается, рассыпается пеплом.
Марк ждал бы её сегодня ночью у дальних ворот. Но она не придёт.
Прости, — подумала Ева. — Но я уже сделала выбор.
Выбор был сделан не сегодня. Не вчера. Не даже в тот день, когда она впервые легла под Шёпота.
Выбор был сделан тридцать лет назад, когда восьмилетняя девочка прижалась щекой к тёплой шее лошади и поняла:
Вот где я принадлежу.
Но теперь это принадлежание эволюционировало: Ева принадлежала Анне, её доминантной богине, и эта мысль вызывала в ней дрожь предвкушения и унижения.
Анна приехала днём.
Вышла из машины с улыбкой — широкой, искренней, за которой Ева теперь видела ложь.
— Как ты, дорогая? Хорошо выглядишь.
Лжёшь. Я выгляжу как чудовище.
Но Ева улыбнулась в ответ, опустив глаза в знак покорности, чувствуя, как её сердце ускоряется от одного взгляда Анны:
— Спасибо, Анна. Чувствую себя отлично, благодаря тебе. Ты всегда знаешь, что для меня лучше.
Анна достала из багажника сумку — обычную, кожаную, потёртую.
— Принесла тебе кое-что. Новые витамины. Специально заказала, очень дорогие. Помогут восстановиться после последних родов.
Она протянула пузырёк, и Ева послушно взяла его, не смея возразить, ощущая прилив тепла от этого акта подчинения.
— Что в них? — спросила она тихо, зная, что Анна всегда права, и её слова — закон.
— Комплекс микроэлементов. Железо, кальций, магний. И немного... — Анна понизила голос, заговорщически, —... гормонов. Чтобы цикл восстановился быстрее.
Чтобы я снова забеременела.
Ева кивнула, чувствуя, как волна возбуждения от доминантного тона Анны пробегает по телу, делая её слабой и покорной:
— Спасибо. Начну пить сегодня, как ты велишь. Я хочу угодить тебе.
Анна сияла, её власть была абсолютной:
— Отлично! И не забывай записывать ощущения. Дневник очень помогает отслеживать изменения. Ты сделаешь это для меня, верно?
— Конечно. Не забуду, Анна. Я сделаю всё, что ты скажешь, — прошептала Ева, полностью сдаваясь её контролю, и в этот момент почувствовала глубокий, унизительный восторг от своей беспомощности, от того, что её жизнь теперь полностью в руках Анны.
Анна осмотрела конюшню, сделала заметки, взяла анализы крови.
— Всё хорошо, — объявила она, снимая перчатки. — Ты восстанавливаешься даже быстрее, чем я ожидала. Через месяц сможешь снова...
Она не договорила, но Ева поняла.
Через месяц я снова буду готова забеременеть. Для тебя.
— Анна, — Ева сделала паузу, выбирая слова, но голос дрожал от подчинения. — А что, если я не хочу больше рожать?
Врач замерла. Повернулась медленно:
— Что? — тон стал стальным, доминантным, и Ева почувствовала, как её тело реагирует на него дрожью желания.
— Ну... четыре жеребёнка. Это много. Может, хватит? — Ева опустила голову, ожидая приказа, чувствуя стыд и возбуждение от своего вызова, который был лишь поводом для большего подчинения.
Лицо Анны на мгновение стало каменным. Потом она улыбнулась — но улыбка не достигла глаз.
— Ева, дорогая. Ты же понимаешь, что это твоя цель? Твоё предназначение? Ты создаёшь новую жизнь. Уникальную. То, чего никогда не было. И ты сделаешь это для меня.
— Но мне тяжело... — прошептала Ева, чувствуя, как её воля тает под взглядом Анны, и это таяние приносило сладкую муку.
— Тяжело? — Анна подсела ближе, взяла за руку. Пальцы были холодными, цепкими, подчёркивая власть. — После первого раза, может быть. Но потом? Ты же сама говорила, что стало
Мои любимые.