её весь вечер, из трёхсот снимков за два отпуска. Лица не видно, узнать нельзя, так я себе сказал.
А потом посмотрел на эту полоску и скачал пробный фотошоп. Полночи стирал её штампом, по кусочку, подбирая загар с соседней кожи, чтобы не осталось шва. Получилось чисто. Со спины теперь выходило, что она загорает без лифчика. Зачем я это сделал, я не понял ни тогда, ни потом. Узнать её всё равно нельзя, значит, и вреда никакого, это я себе тоже сказал. Сохранил и загрузил, пока не передумал.
Сайт показывал гостей анкеты: кто заходил, когда и сколько раз. К концу первой недели их набралось за двести. Пары, но больше одиночек, мужчин, которым по правилам сайта тут делать было нечего. Я заглядывал в этот список с объектов, между замерами, в куртке посреди чужих холодных коридоров, и говорил себе, что проверяю, не ответил ли кто. Иногда открывал их анкеты. Андрей, 46, Тверь, без фото. Заходил девять раз. Я убрал телефон и пошёл мерить котельную, а цифру помнил до вечера.
Писали тоже. Одиночки, и не мне, а про неё. «Она у вас топлес загорает?» «Анапа? А на каком пляже, если не секрет». «А спереди фото есть?» Других людей на снимке не было, только полотенце, песок и её спина, и возразить им было нечем: голой по пояс её сделал я сам. Я не отвечал никому. Злят меня эти вопросы или нет, я понять не мог. Читал каждый, и однажды в обед заметил, что открываю сообщения раньше, чем список гостей.
На шестой день мне написала Лида.
Писала она так, как мне давно никто не писал. Спрашивала, как прошёл день, что я ел, не холодно ли на объекте, я ведь продаю котлы и полдня торчу в недостроенных коттеджах. Рассказывала, как варит щи из квашеной капусты, а Олег ругается, что кисло. Называла меня Митенькой. Лерино лицо Лида пару раз просила, я так и не показал. У плиты мне хотелось сказать это вслух, в своё оправдание, и я промолчал: её спина и без лица три недели висела там, где на неё смотрел кто угодно. Я знал, сколько раз.
Олег за всё это время написал один раз: «Привет. Лида рассказывает». Всё. На их общих фото он был только спиной. Широкая спина в серой футболке, стриженый затылок, рука на Лидином колене. Рука крупная, с белым шрамом через костяшки. Я как-то растянул эту фотографию пальцами на весь экран, чтобы рассмотреть шрам.
— Я ничего не делал, — сказал я. — Лер. Это переписка.
— Три недели?
— Ну...
— «Не замёрз ли ты на объекте». — Голос у неё дрогнул и сорвался вверх. — А ты ей что? «Дома про это не спрашивают». Это я не спрашиваю, да? Это я виновата?
— Я не про тебя...
— Про меня! Ей! Про меня!
И заплакала. Стояла посреди кухни, руки в муке, и ревела в голос, растирая щёки кулаками, и мука ложилась ей на мокрое лицо белыми полосами. Я сделал шаг. Она выставила локоть.
— Не трогай. Не трогай меня, я тебя сейчас ударю.
Ушла в спальню. Дверь хлопнула так, что на холодильнике съехал магнит с Анапой. Пельмени разварились в кашу. Я выключил газ и съел полтарелки этой каши стоя, потому что выбросить было жалко, и думал не о Лере, а о том, что надо удалить анкету. Удалять было не с чего. Телефон после кипятка так и не включился, я сунул его в пакет с рисом, для очистки совести, а ноутбук остался в спальне, за её дверью. Лёг на диване.
Случай со зрелой