Он поднял руки. Он всегда поднимает руки, когда проигрывает, и улыбается при этом, словно проиграл нарочно. Я его за эту улыбку когда-то и полюбила, а в тот день готова была стереть её кулаком.
Кофейня была на первом этаже торгового центра, у входа с парковки, с диванчиками и запахом корицы. Митя выбрал её, потому что «людно, никто ни на кого не смотрит, если что, встали и ушли». Если что. Я всю дорогу думала, что «если что» — это когда она придёт, а она окажется такая, что Митя забудет, что я рядом. Я придумала её себе за три дня целиком: высокая, тонкая, с этими тёмными прямыми волосами, в чём-нибудь кожаном, и с голосом, которым пишут «не замёрз ли ты на объекте». Я её ненавидела уже по-родственному.
Лида пришла первой и оказалась ниже меня на полголовы.
Обычная. Вот что меня сбило. Обычная женщина в пуховике, с румяными от мороза щеками, с круглым лицом, почти без косметики, и глаза большие, карие, тёплые. Волосы она закалывала простым крабом, и половина из них уже выбилась. Она подошла к нашему столику, увидела меня и всплеснула руками.
— Ой, какая ты рыжая! Он мне не сказал. Митенька, ты почему не сказал, что она рыжая? — И обняла меня. Прямо так, в пуховике, пахнущая морозом и ванилью, словно мы с ней сто лет знакомы и это я к ней приехала из другого города. — Ты голодная? Тут сырники хорошие, я тебе закажу, не спорь.
Я не спорила. Я вообще не успела ничего сказать. Я сидела с открытым ртом, а она уже снимала пуховик, звала официантку, спрашивала у Мити, почему он без шапки в такой мороз, и поправляла ему воротник рубашки, который у него с утра загнулся внутрь и который я с утра нарочно не поправила. Она поправила, мимоходом, не прерывая фразы. Лучше бы она пришла в коже.
Олег пришёл позже, искал, где встать на парковке. Большой. Я сразу поняла, что Митя не врал про спину, только спина оказалась меньшей частью дела. Он был весь как эта спина — тяжёлый, неторопливый, в сером свитере под горло, с короткой седеющей стрижкой. Пожал Мите руку, сел, мне кивнул.
— Олег.
— Лера.
— Валерия? — спросил он.
Меня так никто не называет. Только в поликлинике, по карточке, и паспортистка однажды. Я кивнула, и он кивнул в ответ, словно мы с ним что-то выяснили и договорились, и больше ко мне весь час не обращался. Я на него не смотрела, я же решила. Я смотрела на его руки на столе. На правой, через три костяшки, шёл белый шрам, ровный, как от стекла. Я разглядывала этот шрам, а себе говорила, что разглядываю солонку. Один раз подняла глаза и увидела, что Митя смотрит туда же, на его руку, а не на Лиду. Меряется, решила я. Они всегда друг друга меряют.
Говорила в основном Лида. Она рассказывала, как у них всё устроено, буднично, между сырниками и кофе. Что они вместе давно и так живут почти столько же. Что редко. Бывает, раз в два месяца, бывает, полгода никого, потому что «не с каждыми хочется». Что главное у них — завтрак.
— Если утром не хочется всем вместе позавтракать, значит, не наши люди. Я тогда вежливо так, тихонечко... И всё. А если хочется — я сырники жарю.
— А если хочется, но не всем? — спросил Митя.
— Так не бывает. — Лида прыснула. — Бывает, но не у нас.
И ещё она сказала, что новеньких они сначала зовут
Твоя экзекуция. В парке