она со мной не разговаривала. Утром проходила мимо, как мимо шкафа. Вечером в девять ей звонила мама, и Лера разговаривала с ней громко, весело, специально для меня: «Нет, мам, всё отлично. Нет, ничего не случилось. Митя? Митя работает». Спала, отвернувшись к стене, с краю, так, что между нами помещался ещё один человек. Я лежал и разглядывал её затылок, рыжие волосы на подушке, голое плечо.
Без телефона я ходил как без руки. Лиде я три дня не мог ответить и вспоминал о ней, честно говоря, редко. Чаще о списке. Сколько их там теперь, под Лериной спиной, о чём ещё спросили и заходил ли опять тот, из Твери.
На вторую ночь я сделал глупость, которую до сих пор никому не рассказывал.
Про Олега я, как сам себе говорил, не думал. Он в моей картинке был условием, вроде платы за вход: чтобы было с Лидой, надо, чтобы с Лерой был он. Пункт мелким шрифтом, который подписываешь не читая.
Спать я не мог. Встал попить, в прихожей задел плечом куртку, и в кармане у неё стукнул тюбик белого санитарного силикона: монтажники бросили его на объекте, а я сунул в карман. С ним я и сел на край ванны. Выдавил себе на правую руку тонкий валик через три костяшки. Где он идёт, смотреть мне было не нужно. Первый лёг кривым, я снял его и выдавил заново, ровнее, и пригладил пальцем. Силикон вонял уксусом. Я сидел в трусах в четвёртом часу ночи и дул на руку, чтобы схватилось. Подсохший валик был упругий и выпуклый, на ощупь рубец рубцом. Зачем, я тогда себя не спрашивал. Сейчас спросил бы, а ответить всё равно нечего.
Потом вернулся и положил эту руку ей на плечо. Не как я кладу, а тяжело, сверху, не спрашивая. Два дня она отдёргивалась от меня даже во сне. Тут плечо под ладонью не дрогнуло. Лера вздохнула, не просыпаясь, и чуть подалась назад, под руку. Шрама видно не было. Я знал, что он там.
Три недели я хотел Лиду. А эту ночь пролежал без сна, держа на собственной жене руку, которую сам себе сделал. Утром силикон отдирался от кожи плохо, с волосками, и белые ошмётки держались по краям, сколько я ни тёр мочалкой. До обеда я ходил по объекту в перчатках, а когда снял их у щитка, прораб спросил, что у меня с рукой. Я сказал: шов промазывал, задумался.
На третью ночь Лера пришла сама.
Я не спал. Слышал, как она ворочается, вздыхает, как сбивает ногой одеяло. Потом матрас качнулся, и она перелезла через пустое место между нами, тяжело, с сопением, и улеглась сверху, прямо на меня, всем телом, лицом мне в шею. Лицо мокрое от слёз.
— Всё. Проехали.
Так она мирится. Всегда этим словом, всегда первая, и всегда с таким видом, словно это я виноват, что она так долго злилась. Я обнял её, и она тут же укусила меня за ключицу, не больно, зло.
— Я тебя всё равно ненавижу, — сказала она. — Понял?
— Понял.
— Ничего ты не понял.
Она стянула с себя футболку через голову и бросила на пол. Грудь у Леры налитая, ровно мне в руку, и тёплая со сна; она легла ею мне на грудь и поцеловала меня так, как целует после ссор: жёстко, с зубами. Нашла рукой член через трусы, сжала, хмыкнула сквозь слёзы:
— Ага. А говоришь, ничего не делал.
Сама стащила с меня трусы, сама села сверху, ещё сухая, и опустилась на член медленно, морщась, с коротким злым вдохом через зубы.
Я и Рома