мне дорогу, и в следующую секунду я подался вперед — одним мощным, плавным и неотвратимым движением войдя в нее до самого упора.
Она глухо, протяжно застонала прямо мне в рот, выгибаясь всем телом и впиваясь короткими ногтями в мои плечи.
Внутри нее было тесно, невероятно туго и обжигающе горячо — словно я погрузился в раскаленный бархат, густо смазанный ее собственной влагой. Ее мышцы судорожно обхватили мой член со всех сторон, принимая его до самого основания. Разница в габаритах давала о себе знать: миниатюрная девчонка казалась набитой мной под завязку, и этот контраст вышибал последние пробки в моей голове.
Не давая ей опомниться, я чуть отстранился и задал первый, пока еще размеренный темп.
Юля моментально поймала ритм. Ее бедра начали двигаться навстречу моим толчкам с удивительной гибкостью и напором — она подмахивала мне так яростно и слаженно, будто мы репетировали эту постельную партию последние несколько лет. Мокрый, чавкающий звук наших соприкасающихся тел в тишине комнаты перекрывал даже шумящий за окном редкий транспорт.
Я стал быстро наращивать обороты. Каждое движение становилось глубже, жестче и напористее.
Юля запрокинула голову назад, вжимаясь затылком в простыню, и обвила мою талию своими длинными стройными ногами, замыкая щиколотки у меня за спиной и буквально притягивая меня в себя до упора. Ее груди ритмично подпрыгивали, соски затвердели до предела, а из горла начал вырываться громкий, срывающийся на ультразвук стон:
— А-а-ах!.. Боже... Серёжа, да-а...
Понимая, что акустика панельки сейчас сделает этот сольный концерт достоянием всего подъезда с первого по девятый этаж, я оторвал одну руку от матраса и плотно накрыл ее раскрытый рот широкой ладонью.
— Тсс... — прорычал я ей на ухо сквозь сбитое дыхание. — Не выдавай контору раньше времени, соседи не оценят твой вокальный диапазон.
Она лишь бешено сверкнула глазами, согласно промычала что-то нечленораздельное под моей ладонью и сжала меня внутри еще сильнее.
Следующие минут шесть или семь превратились в чистый, концентрированный марафон на износ. Кровать жалобно и ритмично поскрипывала металлическими ножками о линолеум, пот градом катился по моей спине, а темп превратился в беспощадную, яростную скачку. Я вбивался в нее глубоко и мощно, чувствуя каждую складку ее тесного лона, а она извивалась подо мной, отвечая на каждый толчок с первобытной страстью.
Наконец, волна накрыла ее с головой.
Тело Юли натянулось, как тетива боевого лука. Ее бедра свело железным, непрерывным спазмом, а зубы со всей дури впились в мякоть моей ладони, закрывавшей ей рот. Боль обожгла кожу, но в этом укусе было столько экстатической, безумной отдачи, что она сработала лучше любого допинга. Внутри нее все запульсировало, сжимая мой член десятками мелких, жадных тисков, выжимая меня досуха.
Сдерживаться дальше не имело никакого практического смысла, да и резервы моего организма требовали триумфального финала.
Я сделал еще три коротких, сокрушительно глубоких толчка, загоняя себя внутрь по самые яйца, зарычал Юле в шею и с силой излился в спасительный латекс, чувствуя, как горячая пульсация выбивает из меня последние капли сил и мыслей.
Комната замерла, наполнившись лишь нашим тяжелым, хриплым и оглушительным дыханием на два голоса.
Тремя часами позже.
Воздух в маленькой спальне стал густым, влажным и тяжелым от запаха секса, пота и разогретых тел. Простыня давно превратилась в скомканный мокрый жгут, застрявший где-то под моими лопатками, а сам я лежал на спине с раскинутыми руками, чувствуя себя античной статуей, которую только что достали со дна океана. Приятная, свинцовая усталость налила каждую мышцу, а в голове царила благословенная, абсолютная пустота — состояние, за которое в тибетских монастырях отдают десятилетия медитаций.
В полумраке комнаты вокруг кровати белело штук семь или
Сельские истории