поднимая головы: мне нравилось, что он смотрит. Когда я доела, он забрал миску и протянул мне салфетку.
— Ты счастлива?
— Очень, Господин.
Ответ пришёл сам, раньше меня, — как молоко на гул машины.
— Знаешь, как непросто было сделать тебя счастливой?
Я покачала головой.
— Сначала мы искали. — Он говорил спокойно, глядя куда-то поверх моего плеча. — Девушек, которых отчислили с бюджета. Иногородних, из маленьких городов. Тех, у кого нет ни денег, ни связей, ни родителей, способных поднять шум. Мы проверили каждую: здоровье — по карточкам из студенческой поликлиники, характер, склонности. В тот раз их было двенадцать. Подошла одна.
Он написал мне в тот вечер, когда на вахте повесили приказ. В тот же самый вечер. Восемь месяцев я вспоминала подоконник, лапшу и запотевшие очки — и ни разу об этом не подумала. «Вы не курите», — сказал он мне в ресторане. Не спросил.
Ещё в сентябре, до всякого приказа, медсестра на медосмотре спрашивала, курю ли я, пью ли, нет ли в семье диабета, и долго печатала двумя пальцами. «Для статистики», — сказала она. Людям в белых халатах я отвечала на всё.
Меня царапнуло — там же, где у камина царапнуло «не из тех, кого хватятся», — и тут же затянулось. Под царапиной было другое. Двенадцать. Из двенадцати — я. Меня никогда не выбирали даже из двух. Выбирали тонких, в бежевых пальто, с тюльпанами, а мне доставалось тринадцатое. Здесь меня искали. Проверяли. И выбрали. А за воротами, я знала, снова буду одной из двенадцати. Или ни одной.
— Ты гордишься этим? — спросил он. — Что подошла именно ты?
Я прислушалась к себе. Вместо возмущения нашла внутри что-то распирающее, как молоко за час до доения.
— Да, Господин.
Он улыбнулся и встал.
— Тогда пойдём. Я хочу тебе кое-что показать.
Степан помог мне подняться. Это заняло время: я давно не ходила дальше бассейна, и ноги отвыкли меня держать. Я шла по коридору, держась за стену, босая, голая, с ошейником на шее и кольцом на пальце. Мы прошли мимо двери в конце коридора, за которую уносили пакеты, и свернули туда, где я не бывала ни разу. Тяжёлая дверь, потом ещё одна. Виктор нажал на выключатель.
На стене напротив висело что-то большое в золочёной раме. Внутри рамы стояло светлое, расплывчатое, без краёв. Я решила, что это картина: облако на закате или что-то вроде.
Виктор взял с кресла у стены две вещи. Мой чёрный комплект — тот самый, купленный, по Марининым меркам. И футляр. Мой коричневый футляр с потёртым углом, из бокового кармана пакета, который восемь месяцев назад унесли в кладовую.
— Примерь, — сказал он. — Сначала очки.
Я открыла футляр. Очки лежали так, как я их оставила, дужками внутрь. Я надела их.
Дужки впились в виски: очки остались прежними, а голова стала шире. Мир дёрнулся и встал на место — резкий, весь сразу, как удар. Пыль в резьбе рамы. Шов на кожаном кресле. Лицо Виктора совсем рядом — в очках я не видела его ни разу. Поры на носу, серая щетина, красная жилка в глазу, мешки, которых я не помнила. Пятнышко кофе на манжете. Он постарел за эти месяцы — или я никогда толком его не видела.
Потом я посмотрела в раму.
Это было зеркало. Первое зеркало в этом доме.
На меня смотрела огромная женщина. Бабушкино «в теле» тут не годилось, моё «сочная» тоже. Когда-то он нёс меня на руках по коридору, со всеми моими восемьюдесятью килограммами. Эту женщину не донёс бы никто. Вдвое, подумала я. Не меньше. Лицо круглое, мягкое, с влажными
Мяу. 4 и 5 часть