с ним. — Ты прошла путь, который не проходит никто. Ты стала тем, ради чего всё задумывалось. Но пока ты помнишь, что можешь вернуться, ты наполовину Ксения. Чтобы стать полностью тем, кто ты есть, тебе нужно это принять. Стать моим имуществом. Таким, которое можно продать, подарить и пометить. Клеймо — маленькое, на ягодице. Десять секунд боли. Дальше у тебя не будет срока.
Своего имени я не слышала от него восемь месяцев.
По комнате прошёл гул: в углу просыпалась машина, готовясь к очередному кругу. Грудь отозвалась раньше меня — покалыванием, жаждой.
— А если я скажу «Хватит»? — спросила я.
— Тогда мы остановимся. Сразу, как всегда. И ты уедешь. Я тебя провожу.
Он говорил правду. Я знала это так же ясно, как теперь видела его лицо.
Я открыла рот, но он поднял ладонь.
— Не сейчас. У тебя есть день. Завтра вечером скажешь.
Он поцеловал меня в лоб и вышел. В коридоре у него зазвонил телефон, и я услышала: «Да. Нет. В понедельник». Шаги ушли.
Телефон я какое-то время просто держала в руке. Когда включила, он долго грузился, а потом стал вздрагивать и никак не мог успокоиться. Банк звал оформить кредитку. Чат бывшей группы набрал четыреста с чем-то непрочитанных: там всё ещё сдавали эконометрику. Алина в мае писала каждый день; в июле, после моего ночного звонка, — двадцать сообщений за сутки, от «ты звонила??» до «Ксюша, я тебя убью»; в августе — «Ксюш, ты жива? Просто напиши „да“». Потом ничего. От мамы было три сообщения за полгода. В мае: «Ну как ты там?» В августе: «С днём рождения. Позвони. Мама». И в октябре одно слово: «Ксюша».
Я долго смотрела на это слово. У Алины оно стояло через запятую, а здесь — одно. Оно было маленькое и мягкое, и мне некуда было его деть.
Маме звонить я не стала: её «ничего» я однажды уже слышала вслух. Я позвонила Алине.
Она взяла после четвёртого гудка.
— Ксюша?!
Я ответила не сразу. Не сразу поняла, что это мне.
— Привет, Алин.
— Ты живая? Ты где вообще? Ты мне тогда ночью звонила — я чуть с ума не сошла! Я в полицию хотела идти, у меня ж твоя точка осталась, лес какой-то. А Гулька говорит — не лезь, у неё мужик богатый, она сама ушла. Ты сама ушла?
— Сама. Как ты? — спросила я. — Как у тебя дела?
Я помнила, что надо спросить, и спросила.
Алина помолчала, а потом её прорвало. Из общаги она съехала, снимает с Димой однушку в Медведкове, хозяйка — ведьма: стиральная машина течёт, а виноваты, конечно, они. В салоне новая управляющая — корова, прости господи. Права Алина завалила второй раз. У сестры в Самаре свадьба, а билеты как крыло от самолёта. И чайник, кстати, нашёлся — прикинь, у Гульки в шкафу, всё это время стоял.
Я лежала, слушала и ждала, когда мне станет интересно. Не становилось. Очки были на мне, а слушала я её как без очков: что-то двигалось, говорило, переливалось, и разбирать подробности не хотелось. Хозяйка, машинка, Дима. Из такого когда-то состояла и моя жизнь — пересдачи, чаевые, соседкины колготки на батарее, — и я помнила это, как помнят сон: подробности есть, а веса нет. В углу гудела машина. Грудь наливалась.
— Угу, — говорила я. — Ничего себе. Угу.
— Ты меня слушаешь вообще?
— Слушаю.
Покалывание пошло из-под рёбер. После маминого «Ксюша» я ждала перрона. Перрон не пришёл. Пришла жажда, а за ней тепло. Молоко выступило на сосках само и потекло по коже на простыню, и никто его
Развратные похождения с женой