не собирал, не взвешивал, не записывал. Мне было всё равно, что никто не записывает.
— Ксюх, ты приедешь? Ну хоть на день. Дима пельменей налепит.
— Мне пора, Алин.
— Куда пора? Ночь на дворе.
— Пора, — сказала я и нажала отбой.
Потом открыла мамино «Ксюша» и написала: «У меня всё хорошо». Телефон положила на тумбочку экраном вниз и смайлика ждать не стала.
Очки я в ту ночь так и не сняла.
Он дал мне день. Я потратила его на то, чтобы выйти из дома.
После обеда я сказала Марине, что мне нужно выехать. Она не удивилась: отложила планшет и ушла в кладовую. Принесла тёмно-синее платье на пуговицах — не моё. Чьё, я спрашивать не стала. Пуговицы не сошлись. Марина свела полы булавками, сказала «не дышите глубоко» и замотала мне шею шарфом, в три витка, до подбородка. Ошейник под шарфом я чувствовала так же, как чувствуют собственный пульс. Справку я сложила вчетверо и сунула в карман.
Степан ждал у машины. Я села сзади, боком — по-другому не получалось, — и он закрыл дверцу осторожно, как закрывают за спящим.
— Куда?
Я достала справку, развернула и прочитала ему адрес — мелкий, под печатью. Степан посмотрел на меня в зеркало и тронулся.
Остановил он на бульваре, у старого здания с высокими окнами.
— Я тут постою.
— Я не знаю, сколько.
— Постою, — сказал Степан.
Город оказался резким. Каждый мокрый лист на асфальте, каждая трещина, каждое лицо.
У входа курили студенты, и мне пришлось пройти сквозь их дым. За тяжёлой дверью пахло мокрыми куртками и батареями — так пахло и в моём старом корпусе. Турникет. Будка охранника. Охранник разгадывал кроссворд и головы не поднял.
Справка лежала у меня в кармане. Можно было показать её, пройти, найти деканат и сказать: я ваша первокурсница, с сентября. Мне бы, наверное, даже обрадовались: платное отделение.
И тут, ни с того ни с сего, пришла вторая строчка. «Когда не в шутку занемог». Я ждала её с той ночи, а она пришла здесь, у турникета, в запахе мокрых курток.
Я представила себя на паре. Последний ряд — в середину мне не протиснуться. Лектор в растянутом свитере читает про дядю самых честных правил, все пишут, и я пишу. А через четыре часа под шарфом начинает расползаться пятно. Соседка по ряду отодвигается, не поднимая глаз. Лектор не прерывается.
Полгода, сказал он, и тело вернётся к норме. Я попробовала посадить на последний ряд ту, нормальную. Ряд получался, лектор получался, даже его свитер. Её не было.
Охранник вписал в кроссворд слово. Я постояла у турникета ещё немного — столько, сколько стоят люди, которые что-то забыли, — и вышла.
Я пошла по бульвару. Лица шли мне навстречу по одному, и я ждала. Я знала, как это бывает: взгляд соскальзывает на грудь, потом на живот, потом поднимается к глазам — быстрый, жадный или брезгливый, всё равно. В кофейне мужчины разговаривали с моей грудью, и я считала их взгляды, как чаевые.
Сейчас считать было нечего.
Они не отворачивались — это было бы хоть чем-то. Они обходили. Женщина с коляской молча свернула на газон, как сворачивают перед припаркованной машиной. Двое парней расступились, сомкнулись у меня за спиной и не прервали разговора. Мужчина в пиджаке, уткнувшийся в телефон, обогнул меня по дуге и ни разу не поднял головы. Я была шкафом, который кто-то оставил посреди тротуара. На шкаф не смотрят. Его огибают.
Шла я с остановками. Тело было как чемодан без ручки: за что ни возьмись — неудобно, и на каждом повороте надо думать, как пройти. В доме всё понемногу подгоняли
С мамой на пляже