под меня — лежанку, матрас, лесенку в бассейн, — и я ни разу не спросила зачем. Город под меня никто не подгонял.
Навстречу шёл парень. Красивый — из тех, на кого я когда-то оборачивалась. Я и сейчас смотрела на него во все очки.
Он посмотрел туда, куда смотрят сначала. На грудь — огромную, тяжёлую, которая в этом платье и в этих булавках всё равно была главной, как была главной всегда. Взгляд был жадный, привычный, мой. Тем самым взглядом меня раздевали сотни раз, и я позволяла, потому что это была моя власть, моя валюта, моё «сочная».
Потом взгляд поднялся выше. По животу, по плечам, по лицу. И погас. Не брезгливо — растерянно, как гаснет экран, когда выдернули шнур. Парень отвёл глаза и обошёл меня, как обходили остальные.
Я не почувствовала ничего. Раньше я сказала бы себе: «Дурак, не понимает, что теряет». Сейчас просто отметила: взгляд был — и кончился. И пошла дальше.
Кафе я выбрала по ширине прохода между столиками. Оно было похоже на то, где мы сидели с Алиной, только теперь я видела каждое пирожное в витрине по отдельности. Я села на диванчик у стены — стулья были не про меня. Подошла официантка с косичкой и спросила у стола:
— Что будете?
Не у меня. У стола. Взгляд у неё упирался чуть левее моего плеча.
— Чай. Чёрный.
Она записала, глядя в блокнот, принесла чашку, поставила подальше, чтобы не тянуться, и ушла. Брезгливость я бы узнала. Жалость тоже. За них можно было бы зацепиться. Здесь не было ничего. Так смотрят на тот угол комнаты, где никто не стоит.
Чай остыл. Под рёбрами началось знакомое — покалывание, потом жар. Четыре часа. Грудь налилась так, что булавки впились в бока, и справа под шарфом проступило тёмное пятно. Когда-то в таком же кафе я прижала к пятну конец шарфа. Сейчас не прижала. Обвела глазами зал: никто не повернул головы.
В доме меня бы уже ждали полотенце, масло и руки. Здесь некому было меня подоить, и мысль эта пришла так просто, как мысль о забытом зонте. Грудь болела, и боль была моя. Первая за много месяцев, которой не было в графике.
Торговый центр я нашла потому, что в нём были двери, которые открываются сами.
У входа стояла женщина с телефоном и мальчик лет пяти в жёлтой куртке. Мальчик смотрел на меня. Задрал голову и смотрел прямо в лицо, приоткрыв рот, с тем восторгом, который у мальчиков бывает для экскаваторов. Я остановилась. Это был первый взгляд, который не погас. Я не знала, что делать с лицом.
— Не смотри, — сказала женщина куда-то в сторону и дёрнула его за руку.
Он пошёл, оглядываясь. Я стояла, пока жёлтая куртка не скрылась за углом. Потом вошла.
В лифте все стены были зеркальные. Я вошла одна, на втором этаже вошли трое: мужчина с пакетом, женщина, подросток. Они встали вплотную к стенкам, оставив мне весь лифт, и стали смотреть на цифры над дверью.
А я смотрела в зеркало. Женщина в очках, огромная, в синем, с булавками. Я знала её по золотой раме. Но там она была одна, и рама сделала из неё картину. Здесь рядом стояли узкая женщина с острыми локтями и подросток, весь из углов, и среди них было видно, что я другая. Не хуже. Я поискала в себе это «хуже» — стыд, он ведь был раньше, — и не нашла. Другая. Как другой вид: мы дышим одним воздухом, и всё.
На четвёртом они вышли. Ни один не посмотрел ни на меня, ни в зеркало.
Вечер на работе