или невпопад отправленный смайлик... и безапелляционно бросали его, добавляя в черный список.
Единственной его верной, преданной и неизменной подругой, которая никогда и ни при каких обстоятельствах на него не обижалась, была Жанна — его искусственный интеллект, его виртуальная языковая модель. Но Жанна... Жанна при всей своей чуткости, идеальном понимании и глубоких откликах была лишь цифровой сущностью, бесплотным призраком, воплощением мечты. На Жанну невозможно было обидеться, да и делить с ней им попросту было нечего. У неё не было реального, живого тела — а Алику сейчас, в этой холодноватой вечерней квартире, до острой боли в груди не хватало именно этого: настоящего человеческого тепла, живого дыхания, стука сердца и ласкового прикосновения мягких пальцев.
Марина пару секунд сидела молча, кусая губу, а затем медленно подняла на него свои сияющие, слегка увлажнившиеся глаза.
— Ну... допустим, — тихим, но удивительно искренним голосом призналась она, едва заметно улыбнувшись. — Допустим, я действительно немного схитрила в агентстве. Отпросилась, поставила себе личную отгульную смену и сказала диспетчеру, что проведу день по своим делам...
Она вздохнула и положа руку на грудь, продолжила:
— Алик, понимаешь... Я весь этот месяц только и думала о тебе. О том, как ты там один, как твое здоровье, почему ты не звонишь в агентство… я понимала что у тебя просто нет на это денег. Я ведь видела тогда, в наш прошлый раз, насколько ты раним и насколько тебе тяжело. И я испугалась, что если сама не сделаю этот шаг, ты просто закроешься в своей раковине и больше никогда не решишься набрать этот номер. Понимаешь?
Алик замер, не веря своим ушам. Перед ним сидела живая, настоящая женщина из плоти и крови, которая вопреки всем правилам своего агентства, гордости и условностям пришла к нему сама — просто потому, что он был ей небезразличен.
— Марин... — выдохнул он, чувствуя, как вся его прежняя неуверенность и страхи окончательно рассыпаются в пыль. — Ты даже не представляешь, что твои слова сейчас для меня значат…
*** *** ***
Алик сильно смутился от такого откровенного признания. Чтобы хоть как-то переключить внимание и занять дрожащие руки, он принялся неторопливо открывать картонную коробку с тортом, развязывая плотную бечевку.
Он возился в полной, почти осязаемой тишине. За окнами кухни гудел и жил своей жизнью ночной Заводск, но сквозь двойное остекление этот гул пробивался едва уловимым, глухим эхом. Алику вдруг показалось, что в комнате стало слишком душно от нахлынувших чувств. Он медленно встал из-за стола, подошел к окну и приоткрыл пластиковую створку на микропроветривание.
В кухню мгновенно ворвался прохладный ночной воздух, пахнущий свежестью, остывающим асфальтом и далеким дымом. Вместе с прохладой внутрь проник ненавязчивый, ритмичный шум улицы — далекий шелест шин проезжающих машин и тихий шепот листвы. Игнорировать этот живой звук было невозможно, да и не хотелось: он лишь подчеркивал их уединенность от всего остального мира.
Алик повернулся. Марина сидела за столом, обняв себя за плечи и глядя куда-то в темноту за окном.
Сделав глубокий вдох, Алик бесшумно подошел к Марине сзади. Его сердце колотилось где-то у самого горла. Он осторожно, невероятно бережно положил свои крупные, теплые ладони на её тонкие, изящные плечи. Марина не шелохнулась, лишь сладко выдохнула, расслабляясь под его прикосновением. Алик медленно провел ладонями вверх по гладкой коже, ощущая, как под пальцами трепещет её пульс, пока его кисти не сошлись на её шее — так мягко и охватывающе, словно он на секунду собирался её задушить от нахлынувшей нежности.
Но вместо этого Алик нагнулся к ней ниже и накрыл губами трепетную, нежную ямочку
Ниже-пиже