придерживала у горла. Пальцы стали липкими от пота. Ей казалось, что сквозь белую ткань просвечивает всё: и тёмные ареолы, и торчащие соски, и мокрое пятно на трусиках, которое она чувствовала, но боялась проверить.
«Почему я мокрая? — билось в голове. — Я не должна быть мокрой. Это неправильно.».
Но тело не слушалось. Оно помнило его пальцы, его взгляд, его голос. И оно хотело ещё.
Дверь кабинета. Аня остановилась. Перевела дыхание. Поправила халат, одёрнула юбку, провела ладонью по волосам. Потом постучала.
— Войдите.
Она вошла.
Виктор Степанович сидел за столом, как всегда, в белом халате. Он поднял голову, окинул её взглядом — с головы до ног, задержавшись на груди, на коленях, на том, как она сжимает полы халата.
— Форма — для того, чтобы вы привыкали к ней, — перебил он. — А заниматься мы будем голой. Я уже объяснял: мне нужно видеть, как работают мышцы.
Он откинулся на спинку кресла и посмотрел на неё — спокойно, без нетерпения.
— Снимайте халат. Потом блузку. Потом юбку. Трусики оставьте.
Аня стояла, не шевелясь. Внутри всё кричало: беги, уходи, не смей. Но ноги не слушались. Пальцы сами потянулись к пуговицам халата.
Она расстегнула его медленно, одну пуговицу за другой. Халат соскользнул с плеч, упал на стул. Потом блузка — Аня принялась расстёгивать мелкие пуговицы, одну за другой, чувствуя, как с каждой расстёгнутой петлёй ткань всё свободнее расходится на груди. Наконец блузка распахнулась, и она сняла её, стараясь не думать о том, что грудь осталась полностью открытой. Юбка упала на пол, и она перешагнула через неё.
Теперь она стояла перед ним в одних белых трусиках. Грудь тяжело колыхалась, соски сжались от прохладного воздуха. Аня прикрылась руками, но он покачал головой.
— Руки опустите.
Она опустила.
— Вот так, — произнёс он. — Теперь начнём.
Он встал, подошёл к ней. В руках у него была сантиметровая лента.
— Взвешивание, замеры, — сказал он. — Как в прошлый раз.
Аня встала на весы. Потом он обхватил её лентой — под грудью, по соскам, на талии, на бёдрах. Каждое прикосновение отдавалось внизу живота тупой пульсацией. Она закусывала губу, смотрела в потолок, считала плитки — что угодно, лишь бы не чувствовать.
— Шестьдесят десять восемь, — объявил он. — На триста граммов больше. Это отёчность. Слишком много соли в рационе.
Он записал что-то в блокнот.
— Теперь упражнения. Наклоны.
Аня наклонялась. Влево, вправо, вперёд. Грудь качалась, тяжёлая, налившаяся. Он стоял рядом и смотрел. Иногда поправлял её — ладонь на талии, на пояснице, на ягодицах. Его руки были большие, с толстыми пальцами, жёлтыми от табака, и каждое прикосновение обжигало кожу.
— Приседания.
Она приседала. Он смотрел, как раскрывается её промежность, как натягиваются трусики. На десятом приседании он остановил её.
— Трусики снимайте, — сказал он.
Аня замерла.
— Но вы же сказали...
— Я передумал, — перебил он. — Они мешают. Снимайте.
Она медленно спустила трусики, перешагнула через них. Теперь она была полностью голой. Виктор Степанович окинул её взглядом и удовлетворённо кивнул.
— Продолжаем.
Приседания. Наклоны. Растяжка. «Мостик» на кушетке. Аня выполняла всё, что он говорил, а он стоял рядом и трогал её — открыто, по-хозяйски. Мял грудь, шлёпал по ягодицам, разводил ноги. Говорил, что проверяет «тонус», «реакцию», «работу мышц».
«Он трогает меня, — думала Аня. — И мне это нравится. Я не должна. Но мне нравится».
— Теперь — упражнение на руки, — произнёс он, когда Аня, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, остановилась посреди кабинета.
Сережа, Сереженька