Она начала замечать, что никто не обращает на неё внимания. Студенты спешили по своим делам, уткнувшись в телефоны, разговаривая, смеясь. Никто не смотрел на неё. Никто не показывал пальцем. Мир не рушился.
К концу очередной недели Аня уже шла спокойнее. Она всё ещё краснела и вздрагивала, когда халат распахивался, но уже не вжималась в стену при каждом шаге. Она научилась держать спину прямо, не смотреть по сторонам, делать вид, что всё в порядке.
Но внутри всё равно что-то сжималось — не только от страха.
Она ловила себя на том, что прислушивается к собственным ощущениям: как юбка трётся о бёдра, как блузка натягивается на груди, как соски трутся о ткань. И от этих мыслей внизу живота становилось горячо.
«Я ненавижу себя за это, — думала она. — Но продолжаю идти».
На занятиях Виктор Степанович вводил новые упражнения.
Сначала — «упражнение на руки». Аня вставала перед ним на колени и дрочила ему. Сначала неумело, краснея, отводя взгляд. Он поправлял её: «Не так. Медленнее. Смотри на меня». Она училась. Ей было стыдно, но она старалась.
Потом — приседания с широко разведёнными коленями. Виктор стоял рядом, смотрел, как раскрывается её промежность. Он заставлял её приседать глубже, разводить ноги шире. «Вот так. Покажи, как работают мышцы».
Аня приседала, чувствуя, как воздух касается самых интимных мест. Она видела его взгляд — пристальный, оценивающий, — и от этого внутри всё сжималось.
На очередном занятии — новое упражнение. Он усадил её на кушетку, развёл ей ноги, вставил два пальца внутрь. Аня всхлипнула, но он не остановился.
— Теперь сама, — сказал он. — Двигай бёдрами. Насаживайся.
Аня не поняла.
— Двигайся, — повторил он. — Я держу руку неподвижно. Ты работаешь.
Она начала двигаться. Сначала неуверенно, потом всё быстрее. Его пальцы были внутри неё, и она насаживалась на них, чувствуя, как они заполняют её, как трутся о стенки. Стыд душил, но тело не слушалось. Оно требовало больше, глубже, быстрее.
«Я сама, — билось в голове. — Я сама насаживаюсь. Я хочу этого».
— Вот так, — произнёс он. — Хорошая девочка.
Аня кончила на его пальцах — с всхлипом, с судорогой в бёдрах, с криком, который не смогла сдержать. Она рухнула на кушетку, хватая ртом воздух, и слышала, как он что-то записывает в блокнот.
— Реакция отличная, — сказал он. — Продолжаем работать.
Аня лежала, раскинувшись, мокрая и дрожащая, и не могла понять, когда стыд превратился в голод.
На следующей неделе всё изменилось.
В понедельник Аня, как обычно, зашла в туалет спортивного комплекса. Переоделась. Натянула юбку, блузку, трусики. Взяла халат, чтобы надеть сверху, — и замерла.
Она стояла перед зеркалом и смотрела на своё отражение. Халат висел на крючке, белый, накрахмаленный, пахнущий больницей. Аня протянула руку, коснулась ткани. Потом отдёрнула пальцы.
«Почему? — спросила она себя. — Почему я не надеваю его?»
Она не знала ответа. Может быть, потому что коридор был пуст. Может быть, потому что за две недели никто так и не посмотрел на неё. А может быть, потому что где-то глубоко внутри ей хотелось, чтобы посмотрели.
Она вышла из туалета без халата.
Юбка чуть выше колена. Белая блузка с тремя расстёгнутыми пуговицами. Грудь без лифчика — тяжёлая, колышущаяся при каждом шаге. Соски, проступающие сквозь плотный хлопок.
Аня шла по коридору, и ей казалось, что весь мир смотрит на неё. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели. Она не знала, куда деть руки, и вцепилась в лямку рюкзака, будто это могло её спасти.
Но никто не смотрел.
Студенты спешили мимо, уткнувшись в телефоны. Преподаватели проходили, не поднимая глаз. Мир оставался равнодушным —
Копро-санаторий для мальчиков