Щёки горели так, что, казалось, кожа сейчас вспыхнет. Она слышала собственное сердце, грохочущее в ушах, и чей-то шёпот за спиной — жалостливый, насмешливый, отвратительный.
— Я к вам обращаюсь, — продолжал Павел Петрович. — Вы, с русой косой. Или вы полагаете, что ваши... достоинства дают вам право срывать лекцию?
Аня медленно, через силу, выпрямилась. Халат окончательно свалился с плеча, открыв прозрачный топик. Она судорожно его поправила и одёрнула юбку, но та по-прежнему была оскорбительно короткой.
— А вы, молодой человек, — декан перевёл взгляд на Дениса, — вы, я вижу, совсем страх потеряли. Я, признаться, думал, что вы пришли сюда учиться. Но, видимо, ошибся. Ваши инстинкты уместнее смотрелись бы в дешевом притоне, а не в медицинском вузе.
Денис побледнел. Он открыл рот, будто собирался что-то сказать, но из горла вырвался только сдавленный звук.
— Вон, — тихо сказал Павел Петрович. — С лекции. И не забудьте прикрыть за собой дверь. Если, конечно, ваши руки ещё способны на действия, не связанные с домогательствами.
Денис резко поднялся. Скамейка стукнулась о стену за ним. Он дёрнул рюкзак, не глядя, и двинулся к выходу, сжимая кулаки. Проходя по рядам, он не поднял глаз.
Аня смотрела на его удаляющуюся спину и не чувствовала ничего — только пустоту, которая затягивала всё глубже.
— А с вами, барышня, — проговорил Павел Петрович, и его голос стал совсем тихим, — мы продолжим разговор в деканате. После занятий. И приведите свой халат в порядок, будьте любезны. Вы не на панели а в заведении науки.
Он отвернулся к кафедре, поправил бумаги и как ни в чём не бывало продолжил:
В зале снова начался шелест. Кто-то склонился над конспектом. Кто-то всё ещё оглядывался на неё. Аня не могла пошевелиться. Даже слёзы, которые жали глаза, не проливались — они словно застыли на ресницах, горячие и бесполезные.
Она слышала, как Павел Петрович спокойно объясняет разницу между элевацией и депрессией сегмента ST.
И единственное, что билось в голове, — одно и то же, по кругу:
«После занятий. Деканат».
5: Декан
Приёмная деканата встретила Аню запахом пыли и старой бумаги. Пахло так, как пахнет в кабинетах, куда редко заходят по своей воле: казённо, сухо, с примесью чужого страха. Она остановилась у двери, сжимая в пальцах края белого халата, и на секунду ей показалось, что воздух здесь гуще, чем в коридоре. Что он давит на плечи, заставляя сутулиться.
За столом у окна сидела секретарша.
Аня заметила её сразу — и сразу пожалела, что заметила. Женщина была из тех, кого называют «старожилами»: лет шестидесяти, сухая, с острым носом и поджатыми губами, которые, казалось, никогда не знали улыбки. Волосы, стянутые в тугой пучок, блестели сединой. Очки на тонкой цепочке лежали на груди, поверх тёмно-синего костюма, застёгнутого под самое горло. Она перебирала бумаги — медленно, с каким-то демонстративным усердием, как будто каждое движение должно было показать: я занята, я при деле, а ты — никто.
Аня прошла к стулу у стены и села, стараясь занимать как можно меньше места. Колени сжаты, спина прямая, ладони на коленях. Халат она запахнула ещё в коридоре, но всё равно чувствовала себя голой. Под халатом — юбка-пояс, прозрачный топик, никакого белья. Грубая ткань тёрлась о соски при каждом движении, и от этого по телу то и дело пробегала дрожь — не то от холода, не то от чего-то другого.
Секретарша подняла голову. Её взгляд скользнул по Ане — быстрый, оценивающий, как удар хлыста. Потом она снова опустила глаза к бумагам, но Аня успела заметить, как дёрнулся
Гастарбайтерша