Он тихонечко, невесомо положил ладонь маме на грудь и застыл в боязни, что разбудит, но сон её был глубок.
Рука осторожно начала мять ближнюю к нему титю, затем так же невесомо переместилась на вторую. Грудь у мамы была упругая и не влезала ему в руку. Он губами прижался к вершинке, в районе ключицы, а затем съехал вниз и осторожно, аккуратно взял губами сосок сквозь гладкую ткань. Внутри у него всё переворачивалось, дыхание сбивалось, и он решил сделать маленький перерыв, чуть отодвинувшись от мамы и взявшись рукою за дымящийся член. Сдрочнуть, что ли прям здесь? Нет, тогда он точно её разбудит, а этого так не хотелось. Мама что-то промычала тихонько во сне, он весь напрягся, но зря: она поелозила на диване и ещё больше повернулась на спину. Одна нога её вытянулась, а вторая согнулась и откинулась в его сторону.
Луна хорошо освещала комнату, и ему предстала картина, которую он не забудет никогда: раздвинутая мамина нога, полуобнажённая грудь и повёрнутое в сторону лицо. Он опять невольно потянулся к этому родному и желанному телу, понимая, что никогда и ничего между ними не может быть, но так хотелось хотя бы погладить, поцеловать эти ноги, небольшой животик и холмик в трусиках.
Он с дрожью в теле положил руку маме на колено и, поглаживая еле-еле гладкую ляжку, стал подниматься к заветному месту — схождению двух молочно-белых ног. Вот уже ладонь ощущает сквозь ткань волосики, пухлость лобка, мягкость половых губ, но всё это воздушно-невесомо, дабы не пробудилась их очаровательная хозяйка. Взяв губами сосок, он направился под резинку к вожделенной пизде, пальцем проторил дорогу между тёплых, влажных губ, погладил поросший кучерявыми волосиками лобок и, стиснув зубы, еле сдержал громкий стон, почувствовав, как начал дёргаться и изливаться его член в трусах. В голове был взрыв, тело трясло как в лихорадке. Мама замерла, перестала похрапывать и повернулась к нему:
— Саша, что с тобой, ты стонал? Где болит?
— Мама, всё нормально, сон плохой приснился.
Он отвернулся от мамы к стене, но не тут-то было. Мама прижалась к его спине и начала щупать лоб.
— Температуры вроде нет, может, живот болит?
Она положила ладонь ему на живот, а локоть коснулся мокрых, обтруханных трусов, и мама отдёрнула руку.
— Хорошо, Саша, спи, — развернулась к нему попой и опять мирно задышала.
Наутро мама кормила его завтраком и очень странно посматривала.
— Саша, у тебя бывает, что утром просыпаешься, а в трусах мокро, как будто описался?
— Мама! — он покраснел и опустил голову, чтобы не видеть пристального взгляда родительницы.
— Что, мама! Это естественный процесс, который происходит у всех мальчиков при взрослении, и не надо стесняться разговаривать со мною об этом.
— Да, у меня бывает такое, а в последнее время часто.
— Значит, ты уже созреваешь, как мужчина, правда маленький и глупый! — Она покачала головой. — Мы об этом поговорим с тобой вечером, а сейчас я — на работу, да и ты не задерживайся.
Она быстро накинула на плечи пальто и упорхнула, а Саша, сидя за столом, вспоминал свои ночные потуги, и писюган его наливался силой и мощью. Быстренько добежав по коридору до туалета, он сдрочнул в унитаз, закрыв глаза и представляя перед собой образ мамы, такой родной и недоступной. Когда вернулся в комнату, то твёрдо решил повторить вчерашнее: вытащил из-за шкафа раскладушку и с помощью молотка и зубила перебил алюминиевые трубки ещё в двух местах, затем аккуратно поставил своё ложе на место и побрёл в техникум.
Выходя из подъезда, он увидел Нинку. Она стояла на
Мистерия.