Женька оглянулся. Улица была пустынна, только старик на лавочке вдалеке читал газету. Он опустился на колено прямо на асфальт.
— Целуй.
Он прижался губами к её руке. На этот раз он не спешил. Поцелуй был долгим, почтительным. Ванда смотрела на него сверху вниз, и в её глазах было что-то такое, от чего у Женьки перехватывало дыхание.
— Хорошо, — сказала она. — Завтра то же самое. И не опаздывай.
Она ушла. Женька поднялся, отряхнул колени и пошёл домой. Он шёл и улыбался. Он был рыцарем. А ещё она сказала «хорошо». И это уже победа.
***
Всю неделю Женька жил как во сне. Каждое утро он приходил в школу раньше всех, ждал Ванду у входа, брал её сумку и шёл рядом с ней по коридору, чувствуя на себе завистливые взгляды мальчишек. Мишка сначала крутил пальцем у виска, потом махнул рукой и только иногда бурчал: «Ну ты и попал, Женька». А Женька не спорил. Он и сам понимал, что попал — и не хотел выбираться.
После уроков они всегда шли одной дорогой — мимо башен генуэзской крепости, вдоль набережной, где ветер пах солью и нагретым камнем. Ванда рассказывала ему о Мурманске, о том, как зимой там темно почти круглые сутки, о лошадях, на которых она училась ездить, о старинных книгах, которые собирает её мама. Женька слушал и запоминал каждое слово, будто готовился к экзамену.
А у её подъезда всё повторялось. Ванда протягивала руку, опускала её низко — и Женька, оглянувшись, опускался на колени и целовал тонкие пальцы. Иногда кто-то проходил мимо и удивлённо оборачивался, но Ванда не обращала внимания. Она смотрела на него сверху вниз, чуть склонив голову набок, и в её тёмных глазах светилось что-то среднее между нежностью и торжеством.
— Мой рыцарь, — говорила она тихо. — Хорошо. Завтра то же самое.
И Женька кивал. Ему хотелось спросить, когда закончится это «завтра» и начнётся что-то другое, но он боялся. Боялся, что она засмеётся, назовёт его дурачком и уйдёт. А так — так у него хотя бы было право быть рядом.
В субботу стояла жара. Сентябрь в Феодосии выдался на удивление тёплым, море не остыло, и купальный сезон ещё не думал заканчиваться. Женька с утра помогал отцу на даче — таскал ящики, подрезал виноград, — а потом, ближе к полудню, не выдержал, умылся, переоделся в чистую футболку и пошёл гулять. Ноги сами привели его к крепости. Он ходил здесь каждый день с Вандой, но теперь шёл один, и старые камни казались другими — выше, суровее, будто хранили какую-то тайну.
Он спустился к пирсу. Там было безлюдно — несколько рыбаков вдалеке, да чайки кружили над водой. И вдруг Женька остановился.
На камнях у кромки воды, подставив лицо солнцу, лежала Ванда. Она была в купальнике — тёмно-синем, почти чёрном, который резко выделялся на фоне светлых камней и золотистой от загара кожи. Чёрные волосы она собрала в небрежный пучок, но несколько прядей выбились и прилипли к влажным плечам. Глаза были закрыты. Она дышала ровно и глубоко, и Женьке показалось, что он никогда не видел ничего красивее.
Он стоял и не мог двинуться с места. Потом сделал шаг. Камень под ногой хрустнул, и Ванда открыла глаза. Она не вздрогнула, не удивилась — просто посмотрела на него, чуть прищурившись от солнца, и улыбнулась.
— Женька. Ты что тут делаешь?
— Гуляю. Я не знал, что ты здесь.
— Ну, теперь знаешь. — Она приподнялась на локтях. — Иди сюда.
Он подошёл ближе. Ванда села, обхватила колени руками и посмотрела на море. Вода была
Война