уроков пойдём в библиотеку. Мне нужно найти одну книгу.
— Какую?
— О рыцарях и дамах. Про трубадуров. Ты когда-нибудь слышал о таком?
— Ну... что-то слышал. Они песни пели.
— Не просто песни, Женька. Они служили дамам. По-настоящему. Писали стихи, посвящали им жизнь, шли за ними хоть на край света. И считали это высшей честью.
Женька кивнул. Он уже привык к тому, что Ванда говорит о рыцарях и дамах так, будто это не история, а что-то живое, происходящее прямо сейчас. Может, для неё так оно и было.
После уроков они пошли в городскую библиотеку — старую, с высокими потолками и запахом пыли и старой бумаги. Ванда уверенно прошла между стеллажами, будто бывала здесь раньше. Женька шёл за ней, держа её сумку. Она остановилась у полки с книгами по истории Средневековья, провела пальцем по корешкам и вытащила толстый том в тёмно-коричневом переплёте.
— Вот. «Куртуазная любовь и рыцарство». То, что нужно.
Они сели за стол у окна. Ванда открыла книгу, полистала и нашла нужную главу. Женька сидел рядом, смотрел на страницы, но больше смотрел на неё — на то, как она водит пальцем по строчкам, как хмурится, как иногда чуть улыбается.
— Слушай, — сказала она. — Вот здесь написано: «Дама есть высшее существо, ради которого рыцарь совершает подвиги. Он служит ей не за награду, но из любви. И чем смиреннее его служение, тем выше его честь».
Она подняла глаза.
— Понимаешь? Чем больше ты унижаешься ради дамы, тем ты благороднее. Это не слабость. Это сила.
Женька нахмурился.
— Как это — унижаешься?
— Ну смотри. — Ванда откинулась на стуле. — Вот едет дама на коне. А рыцарь идёт рядом. Пешком. По грязи, по пыли, по камням. Он не садится на коня, потому что недостоин ехать рядом с ней. Он держит её за стремя — вот за эту железку, за которую ногу ставят. И когда она спешивается, он целует её сапожок. Не руку, не щёку — сапожок. Потому что даже обувь его дамы для него священна.
Она замолчала и посмотрела на Женьку.
— Вот это я понимаю. Вот это любовь.
Женька молчал. Внутри у него что-то отзывалось на её слова — что-то, что он и сам не мог назвать. Он вспомнил субботу, воду, её ногу у своих губ. И понял, что хочет этого снова.
— А у тебя раньше был тот, кто держал тебя за стремя? — спросил он.
Ванда чуть приподняла бровь.
— А ты как думаешь?
— Думаю, что был. И сапожок тебе целовал...
Ванда засмеялась. Негромко, но так, что на них оглянулась библиотекарша. Она прикрыла рот ладонью и покачала головой.
— Женька, ты иногда такой наивный, что это даже мило. — Она помолчала. — Да, был. В Мурманске. Мальчик один. Старше меня на два года. Красивый, между прочим. Он мне сумку носил. И руку целовал. И на колени вставал. А один раз мы пошли в парк, и я сказала: «Хочу на карусели». А он сказал: «У меня денег нет». И я сказала: «Тогда я пойду одна». И он пошёл. Пешком. Рядом. Пока я каталась. Двадцать минут. А потом я вышла, и он стоял у выхода. И знаешь, что он сделал?
— Что?
— Встал на колени. Прямо там, на глазах у всех. И поцеловал мне туфли. И сказал: «Прости, что не смог тебя покатать». — Ванда улыбнулась. — Вот это был рыцарь.
Женька слушал и чувствовал, как в груди что-то сжимается. Ревность? Может быть. Но не только. Ему вдруг захотелось сделать то же самое. Прямо сейчас. Встать на колени в библиотеке, среди
Рабочие на даче