и её ноги — те самые ноги, которые он целовал на пирсе, — оказались совсем близко. Она подняла кортик и возложила клинок ему на голову. Холодная сталь коснулась волос.
— Женька, — сказала она. Голос у неё был серьёзный, без тени улыбки. — Слушай меня внимательно.
— Слушаю.
— Ты готов служить мне? Защищать меня? Подчиняться мне во всём? Преклоняться передо мной?
— Готов.
— Говори полностью.
— Я готов служить тебе. Защищать тебя. Подчиняться тебе во всём. Преклоняться перед тобой.
— Клянёшься?
— Клянусь.
Ванда помолчала. Клинок на его голове чуть дрогнул — она перехватила рукоять. Потом сказала:
— Хорошо. Я принимаю твою клятву. С этого момента ты — мой рыцарь. Не просто мальчик, который носит сумку. Рыцарь. Настоящий.
Она убрала кортик. Женька поднял голову. Ванда смотрела на него сверху вниз — так, как всегда, смотрела. Он протянул руку и взял её ладонь. Поцеловал. Потом наклонился и поцеловал вторую руку. Потом — её ноги. Сначала одну, потом другую. Медленно, почтительно, не пропуская ни пальца, ни подъёма стопы, ни щиколотки. Ванда стояла неподвижно. Она позволяла.
Когда он закончил, она сказала:
— А теперь ещё кое-что. Опусти голову к полу.
Он подчинился.
Она подняла босую ногу и поставила её ему на голову. Прямо на склонённый затылок. Женька замер. Нога была тёплая, лёгкая, но он чувствовал её вес — и чувствовал, что не может пошевелиться. Не потому, что не хотел. Потому, что не смел.
— С этого момента, — сказала Ванда негромко, — ты не только мой рыцарь. Ты мой раб. Понимаешь? Рыцарю за счастье быть рабом своей дамы. Это не унижение. Это высшая честь. Ты согласен?
Женька молчал. Он смотрел в пол и чувствовал её ногу на своей голове. И где-то в глубине души — там, где ещё неделю назад было что-то вроде гордости, что-то вроде «я же мальчик, я же не должен» — что-то щёлкнуло. Как выключатель. И стало тихо. И легко.
— Согласен, — сказал он.
Ванда убрала ногу. Опустилась перед ним на корточки, взяла его лицо в ладони и посмотрела в глаза.
— Молодец. Теперь ты мой. По-настоящему. И я тебя не отпущу.
Она поцеловала его в лоб. Женька закрыл глаза. Ему хотелось плакать — от счастья, от облегчения, от чего-то, чему он не знал названия. Он стал её рабом. И это было самое лучшее, что с ним случалось. Но это было только начало...
****
После того вечера с кортиком Женька ходил как зачарованный. Он приходил в школу раньше всех, ждал Ванду у подъезда, носил её сумку, выполнял любое поручение — сбегать за мороженым, принести книгу из библиотеки, подождать её у кабинета музыки, пока она занималась с преподавателем. Мальчишки в классе уже перестали смеяться. Кто-то завидовал, кто-то крутил пальцем у виска, но Женька не замечал ничего. У него была королева. А он был её рыцарем. И рабом.
А Ванда смотрела на него и вспоминала Мурманск. Вадима. Того самого мальчика, который держал её за стремя и целовал сапожок. Он был старше, красивый, с серыми глазами и упрямым подбородком. Он носил ей цветы, писал стихи — неуклюжие, но искренние, — и однажды зимой, когда они шли по заснеженной улице, встал на колени прямо в сугроб и поцеловал её валенки. Она засмеялась тогда, а он сказал: «Смейся. Я всё равно буду твоим рыцарем».
Ей было шестнадцать. Ему — восемнадцать. Он был первым, кто говорил ей такие слова. Первым, кто смотрел на неё так, будто она — богиня. И она влюбилась. По-настоящему, до головокружения. Она позволяла ему всё. Он был страстным и нежным одновременно — целовал её
Олины трусики