стеллажей и старых книг, и поцеловать её туфли. Чтобы она знала, что он тоже так может. Что он тоже готов.
— А почему вы расстались? — спросил он вместо этого.
— Потому что он вырос. Уехал в Питер учиться. А я.... я переехала сюда. — Она пожала плечами. — Так иногда бывает. Рыцари вырастают и забывают своих дам. Но пока они рыцари — это прекрасно.
Она закрыла книгу.
— Ладно. Хватит на сегодня. Пойдём.
Они вышли из библиотеки. Солнце уже клонилось к закату, и город стал золотистым. Ванда шла впереди, и Женька смотрел на её туфли — тёмные, с ремешком на щиколотке. Ему хотелось остановить её. Опуститься на колени прямо на тротуар. Поцеловать каждую туфельку. Он не сделал этого. Но он знал, что сделает. Рано или поздно.
У её подъезда всё было как обычно. Он взял её руку. Опустился на колено. Поцеловал пальцы.
— Хорошо, — сказала Ванда. — Завтра после уроков пойдём на набережную. Я хочу мороженого. Купишь.
— Куплю.
— И ещё кое-что. — Она чуть наклонилась. — В субботу мы пойдём на конюшню. За городом есть одна. Я узнала. Я буду ездить. А ты... ты будешь держать меня за стремя. Понял?
Женька сглотнул.
— Понял.
— И сапожок поцелуешь. Как тот мальчик. Сможешь?
— Смогу.
Ванда улыбнулась.
— Молодец. Мой рыцарь.
Она ушла. Женька стоял на коленях ещё несколько секунд, глядя на закрытую дверь. Потом медленно поднялся. Отряхнул брюки. И пошёл домой счастливый.
***
В пятницу Ванда сказала Женьке после уроков:
— Сегодня вечером приходи ко мне. Родители уехали в Симферополь, вернутся завтра. Есть разговор.
Женька весь день не находил себе места. Дома он сказал маме, что идёт к Мишке готовиться к контрольной по геометрии. Мама поверила — Мишка действительно часто помогал ему с математикой. Женька надел чистую рубашку, причесался перед зеркалом, потом ещё раз причесался. Сердце колотилось где-то в горле.
Дверь открыла Ванда. На ней было простое домашнее платье — серое, с длинными рукавами, — и босиком. Волосы она собрала в хвост. В квартире пахло чем-то сладким — кажется, выпечкой.
— Проходи, — сказала она. — Разувайся. У нас тепло.
Женька вошёл. Квартира была большая, светлая, с высокими потолками и мебелью, которая явно помнила ещё советские времена. На стенах висели фотографии — военные в форме, женщина за пианино, сама Ванда на лошади. Женька остановился перед последней.
— Это ты?
— Я. В Мурманске. Мне тогда двенадцать было.
— Красиво.
— Это не просто красиво. — Ванда подошла и встала рядом. — Это породистый орловский рысак. Его звали Гром. Я на нём ездила каждую субботу. Пока не переехали.
Она отвернулась от фотографии и посмотрела на Женьку.
— Пойдём в гостиную. У меня для тебя кое-что есть.
В гостиной, на журнальном столике, лежал длинный тёмный предмет в кожаных ножнах. Женька сначала не понял, что это. Потом присмотрелся — и узнал.
— Это... кортик?
— Да. — Ванда взяла его в руки. — Папин. Морской офицерский кортик. Ему его вручили при выпуске из училища. Он с ним не расстаётся. Но сегодня он в Симферополе, а кортик — здесь.
Она медленно вытащила клинок из ножен. Сталь блеснула в свете люстры — холодная, острая, красивая. Женька невольно отступил на шаг.
— Не бойся, — сказала Ванда. — Он не заряжен.
Она улыбнулась своей шутке. Женька не засмеялся. Он смотрел на клинок и чувствовал, как внутри всё сжимается — не от страха, а от чего-то другого. От торжественности момента. От того, что сейчас произойдёт что-то важное.
— Встань на колени, — сказала Ванда.
Женька опустился на колени. Прямо посреди гостиной, на ковре. Ванда подошла к нему. Она была босиком,
Помню как в первый раз.