руки, плечи, шею, шептал на ухо, что умрёт без неё. А потом они оказались у него дома, когда родителей не было, и... она позволила ему овладеть ею. Это было больно и сладко одновременно. Он держал её за руки, смотрел в глаза и говорил: «Ты моя королева. Я твой навсегда».
А через полгода он уехал в Питер. Поступил в университет. Сначала звонил — каждый день, потом через день, потом раз в неделю. А потом перестал. Она звонила сама. Он сбрасывал. Писала — он не отвечал. Однажды она дозвонилась, и он сказал: «Ванда, прости. Я встретил другую. Ты была... ты была прекрасна. Но это было детство. Пора взрослеть».
Она положила трубку и долго сидела на полу в своей комнате, обхватив колени руками. Вот так. Рыцарь воспользовался прекрасной дамой — и бросил. Оказалось, что все его клятвы, все его колени, все поцелуи сапожек — обман, пустой звук. Он получил то, что хотел, и ушёл.
С тех пор Ванда решила: больше никаких рыцарей в её постели. Только у ног. Только на коленях. Пусть парень сходит с ума. Пусть думает, что близок к ней. Но она будет держать его на коротком поводке. И в любой момент сможет бросить сама — раньше, чем он.
Женька ей нравился. Даже очень. Он был красивый — тёмные волосы, голубые глаза, красивая линия губ. Немного робкий, застенчивый, но при этом хорошо развит физически. Она знала, что он занимается плаванием — видела его на городском пляже летом, когда он ещё не знал, что она смотрит. Широкие плечи, узкая талия, сильные ноги. На него заглядывались девчонки из старших классов. Но он смотрел только на неё. И это было приятно.
Но близости с ним она пока не хотела. Не потому, что он ей не нравился. А потому, что боялась. Боялась снова оказаться в той комнате, на полу, с телефонной трубкой в руке. Боялась, что и он однажды скажет: «Прости, я встретил другую». Нет. Пусть лучше он будет у её ног. Пусть целует её руки. Пусть целует её ноги. Пусть стоит на коленях. Пусть смотрит снизу вверх. Но не больше. Только руки и ноги. И, может быть, туфли.
В субботу они пошли на конюшню. За городом, среди холмов, стояла старая ферма, переделанная под конюшню. Ванда договорилась с хозяином — седым татарином по имени Ильдар — и теперь стояла у денника, гладя гнедую кобылу по кличке Ласточка. Женька стоял рядом, держал её сумку и смотрел.
— Красивая, — сказал он.
— Это не просто красивая. Это умная. Она чувствует всадника. Если сядет дурак — сбросит. Если сядет настоящий — пойдёт как по маслу.
Ванда взяла седло, оседлала лошадь сама — Женька хотел помочь, но она только покачала головой. Потом вывела Ласточку во двор. На ней были бриджи, высокие сапоги для верховой езды и белая рубашка. Женька смотрел на неё и чувствовал, как пересыхает в горле.
— Держи стремя, — сказала Ванда.
Женька подошёл. Взялся за стремя — железную дужку, свисавшую с седла. Ванда поставила ногу в сапоге в стремя, взялась за луку и легко, одним движением, взлетела в седло. Женька так и остался стоять с протянутой рукой.
— Молодец, — сказала она сверху. — Теперь иди рядом.
Она тронула поводья, и Ласточка пошла шагом. Женька пошёл рядом. По пыльной дороге, под солнцем, рядом с лошадью. Он держал стремя — точнее, держался за него, потому что Ванда убрала ногу, — и смотрел на её сапог. Чёрный, блестящий, с маленькой шпорой. Ему хотелось поцеловать этот сапог. Прямо сейчас. На ходу.
Как я перевоспитала гея