всё тянуло внизу, туго и больно, запертое в металле. Мне нравилось. Я не хотел себе в этом признаваться, но мне нравилось — то, как она раскрывается, как её вкус остаётся у меня на губах, как она держит меня за волосы и направляет, будто я её вещь. От этого было стыдно и хорошо одновременно, и я лизал глубже, быстрее, потому что хотел, чтобы она кончила мне в рот.
Она кончила быстро. Сжалась вся, выгнулась, застонала — высоко, коротко, — и задрожала, и я держал её бёдра, пока дрожь не отпустила. Потом она обмякла, упала лицом в подушку и засмеялась — тихо, довольно, хрипло.
— Доброе утро, — сказала она.
Я поднял голову. Подбородок у меня был мокрый, и я вытер его тыльной стороной руки.
— Доброе.
Марина перевернулась на спину, потянулась, посмотрела на меня сверху. Волосы прилипли к виску, лицо розовое, глаза сонные и довольные.
— А теперь, — сказала она, — вон там, в тумбочке. Достань. Раз утро начинается так, значит гуляем по полной...
Я открыл нижний ящик. Тот же страпон — чёрный, с ремнями, — лежал на месте, мокрый след от вчерашнего я не вытер.
— Надевай, — сказала она. — Только теперь на голову, чтоб член был на уровне твоего рта.
Я замер.
— Что?
— На голову, — повторила она, и улыбка стала шире. — Ремни через затылок, ствол вперёд. И еби меня им. Головой. Был бы ключик, воспользовались бы, а так...
Я взял страпон. Тяжёлый, тёплый. Я приложил основание ко лбу и продел ремни назад, за уши, завязал на затылке. Силикон торчал у меня со рта, длинный и толстый, и я чувствовал его вес — голова тянулась вперёд, будто я наклонился.
Марина села на кровати, развела ноги, откинулась на локти.
— Иди, — сказала она. — На колени. И вставляй.
Я подполз на коленях, наклонился, навёл головой. Силикон упёрся в неё, и я толкнул — всем телом, через шею, через затылок. Она была мокрая после моего языка, и страпон вошёл легко, и она выдохнула и подалась навстречу.
— Вот, — сказала она. — Глубже. Работай шеей.
Я начал двигать головой. Вперёд-назад, вперёд-назад, и это было неудобно и унизительно — я стоял на четвереньках и ебал её лицом, как животное, — и она стонала и держала меня за плечи, и ремни врезались мне в виски, и силикон шлёпал о её кожу. Я чувствовал, как тянут мышцы шеи, как ноет затылок, и слышал её стоны — короткие, ритмичные, на каждом толчке. Нос упирался в ее мокрый клитор.
— Да, — выдохнула она. — Вот так. Хорошая девочка.
Она кончила снова — вскрикнула, сжалась, — и я остановился, тяжело дыша, с силиконом в ней до основания.
— Всё, — сказала она, отсмеиваясь. — Снимай.
Я развязал ремни. Страпон упал на покрывало, мокрый, блестящий. Марина потянулась, встала с кровати и пошла в ванную. Я остался стоять на коленях посреди спальни, с красными полосами на висках.
— Иди за мной, — крикнула она из ванной. — Умываться и завтракать. У меня сегодня встречи.
Утро было как служба. Я налил ей кофе — без сахара, с молоком, как она сказала, — подал в постель, пока она сушила волосы. Потом накрыл на стол: сыр, ветчина, тосты. Она ела быстро, поглядывая в телефон, и я сидел рядом и ел.
— Так, — сказала она, допивая. — Одевайся. Юбка, чулки, блузка. Всё в чемодане, Катя положила, я видела. Чулки тебе дам. — Она посмотрела на меня. — И не переживай. Даже Стас тебя за девочку принял. Так что
Как я стал сучкой